Дмитрий Старицкий 
Принц Вианы

Фебус – 1

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6715826&amp;lfrom=30440123
«Дмитрий Старицкий  «Фебус. Принц Вианы»»: Альфа-книга; Москва; 2014
ISBN 978-5-9922-1709-4
Аннотация

Одинокий, старый, больной музейщик должен был погибнуть в автокатастрофе, но оказался в теле молодого наваррского принца, преследуемого французским королем. Наварра — королевство небольшое, горное по большому счету, но стратегически очень важное. С одной стороны Франция. С другой — Испания. Свои бояре тоже не промах. И все хотят подмять Наварру под себя. И век вокруг пятнадцатый, Колумб еще в Америку не ходил. Герой наш теперь молодой, здоровый и красивый — прозвище Фебус («Аполлоноподобный») просто так не дают. Но один против всех. Даже родная мать плетет против него интриги.

Дмитрий Старицкий
ФЕБУС. ПРИНЦ ВИАНЫ

Музе моей — Яне Борисовой, с любовью посвящаю этот труд.

Глава 1
КТО Я?

Наверное, все видели знаменитый кадр кинооператора Сергея Урусевского в фильме «Летят журавли», когда красиво так крутятся кроны деревьев на фоне облачного неба. Так вот, кроны не крутились, вернее — перестали уже кружиться и тихо проплывали надо мной пробиваемой солнечными лучами нескончаемой зеленой аркой, под мерный топот копыт по мягкой земле и всхрапывающее отфыркивание лошадей. Впрочем, лошадей я не видел, только слышал. Их, и еще дятла, где-то выбивающего морзянку по дереву. Потом и остальные звуки летнего леса стали отчетливо слышны.
И запахи.
И это было странно.
Особой странностью для меня казалась яркая зрелая листва на деревьях. Зеленая.
Я лежу, и меня слегка мерно раскачивает, как на лодке. Лежу навзничь лицом кверху и потому вижу только яркое небо и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву.
И остро пахнет конским потом.
А ведь так быть не должно.
Во-первых, сейчас зима. Точнее — март, конец зимы в наших широтах. И в нынешнем году март по снегопадам отдувается за весь сезон. В любом случае деревья должны быть голыми.
Во-вторых, я ехал в маршрутке рядом с водителем. СИДЯ!
Вот то что голова бинтами замотана, так это вроде как нормально. Маршрутка прямо перед нужной мне остановкой на брусчатом спуске хорошо так влетела под длинную цистерну седельного тягача, выворачивающего с бензозаправки фирмы «ПукОйл» — собственности местечкового олигарха Геннадия Пукина. Влетела со всей южной гастарбайтерской дури водятла, на полной скорости.
И сразу вокруг — стена огня…
А что потом — не помню…
До музея, где работаю хранителем, я так и не доехал. И будущая выставка средневекового оружия, которой руководство собиралось слегка поправить свои финансы, осталась без куратора.
Странное занятие в наше время для мужчины — работать в музее. Да? А куда деваться пятидесятипятилетнему кандидату исторических наук, у которого нет никакой способности к коммерции и который по возрасту никому из новых хозяев жизни не нужен. По определению. «Балласт», как обозвала меня жена, улетая к новым горизонтам через океан. Там ей дали грант и лабораторию в Канаде за то, что она вывела бактерии, которые жрут что попало, а гадят каким-то сверхчистым веществом. Нашему же государству сверхчистое вещество оказалось без надобности, как и собственная история. А за океаном своих историков — как собак нерезаных. На всех грантов не хватает. И дают их только тем, кто правильно понимает линию правящей партии.
Да и люблю я свое дело.
С женой уже пятилетку живем через океан. Общаемся через «Одноклассников» не совсем как чужие, но так — слегка знакомые. Двадцать пять лет брака как бы и не было. Если и были у нас какие чувства, то давно сплыли. Особенно после смерти сына.
Сын погиб в Чечне.
Посмотрел пацан на шибко ученых родителей, что годами мозги сушили, диссертации-дипломы защищали, деньги тратили на книжки, которые разве пара десятков людей читают, и на то, что это им в итоге это дало, да и подался после школы в ОМОН. Там сразу командировка в Чечню. В спокойное вроде бы время. Все войны за «наведение конституционного порядка» уже закончились. А вот поди ж ты…
Привезли нам кровиночку в тяжелом ящике, оббитом оцинкованным листом, даже поглядеть на него в остатний раз не дали. Разве что похоронили по-человечески. С воинскими почестями, как павшему бойцу и положено…
Думанья мои прервал повелительный гортанный окрик.
Все вокруг остановилось.
Меня сняли с носилок, что были закреплены между двумя огромными лошадьми, и опустили на траву, покрытую только коричневым шерстяным плащом. Второй такой же под голову свернули. А лошадок увели.
Кто-то сразу фляжку к губам поднес. Кожаную такую, в форме мошонки. Даже не фляга это, а маленький бурдюк. Приподняли и дали попить из горла. Оказалась вода, подкисленная либо уксусом, либо плохим вином.
Окружили меня бородатые, откровенно бандитские рожи. По-другому и не скажешь. Особенно этот с флягой в руке, у которого кожаная повязка на левой глазнице. Просто пиратский капитан Воробей. Только видок брутальней.
— Феб, ты как, живой? — спрашивает он, скаля крепкие белые зубы.
Меня, кажется, спрашивает.
Язык по звучанию не русский, совсем не похож на европейские языки, которые я знаю, но я его как-то понял. Но решил пока не отвечать: вдруг ошибся я в чем или разобрал что не так. Лучше я пока «овощем» прикинусь. Огляжусь тут по-тихому. Глядишь, непонятки сами собой и рассосутся.
Не бывает в бреду таких запахов…
Вторая бородатая рожа в клоунском бархатном берете с длинным пером павлина застила мне небо.
— Сир, если вы нас видите, то хоть моргните нам, — сказал он вежливо и слегка манерно.
Я моргнул. Мне не жалко.
Неожиданный громкий крик радости нескольких десятков глоток моментально распугал всех птиц в округе.
— Как только лошади отдохнут, мы сразу найдем тебе лекаря, — пообещал тот разбойник, что с повязкой на глазу. — Кони сильно устали. Все же больше пяти лиг от Плесси-ле-Тура отмахали на всем скаку без остановки. Зато, Феб, оторвались мы от них. Теперь все будет хорошо. Не достанет нас уже Паук.
«Все будет хорошо», — повторил я про себя, сомкнул веки и неожиданно для себя заснул. Отрубился. По-другому не скажешь.

Никуда дальше меня не повезли, хотя и обещали. Проспал я оставшийся день и проснулся, когда в сгущающихся сумерках бандиты уже вовсю костры палили с искрами до неба и дух вкусный от котелков по поляне пополз. Желудок заставил меня вернуться в этот мир иной.
Не мой мир.
Совсем не мой.
Все вокруг какое-то не мое.
Все эти люди, что сейчас кучкуются вокруг меня, совсем не похожи на расплодившихся у нас в последнее время реконструкторов-любителей. Тем более на толкинутых.
А железячников я богато видел. Особенно на их попытках получить от меня халявную консультацию по доспехам и холодному оружию. И на фестивали свои они меня часто зазывали водочки попить. В жюри по аутентичности исторического костюма и оружия посидеть. Так вот, у каждого реконструктора с собой хоть что-то современного, да есть. Сигареты там, мобильник, флешка на шее, обувь, наконец. В лесу они современную обувь предпочитают исторической. Просто потому, что в ней удобнее.
От этих же мощно прет неподдельной аутентичностью. Особенно по запаху.
Запаху… Точнее уж — вонизму.
Вот от котлов на кострах тянет родным таким запашком каши с копченостями. А от людей — нет. Не по-нашему от них воняет. Нет даже следов употребления ими какого-либо парфюма. Так пахло, помню, от механизатора в колхозе, который в страду с поля полторы недели не выбирался. И то там солярный выхлоп все перебивал.
Запах варева заставил урчать живот. Так жрать в своей жизни я хотел только в армии. Точнее, в военно-морском флоте. Хотя какой там флот — ремзавод на Белом море в богом забытом городишке. Днища кораблей отчищали от всякой наросшей на них дряни — вот и вся служба. Страшная эта воинская часть была для срочника. Работа каторжная по десять часов, от которой гражданские даже за большие деньги отказывались. Выходной один — воскресенье. Праздник. Обязательно — спортивный. Уставщина пополам с дедовщиной, отполированные уркаганскими понятиями. Половина личного состава приходила служить прямо из колоний малолеток готовыми правильными пацанами. Но все же при маршале Брежневе нас и одевали тепло, и кормили хорошо, только давали мало. А до двойной порции я всего полтора сантиметра ростом не дотянул. Даже в этом я неудачник по жизни оказался.
А тут поди разбери вот так навскидку…
Кто меня везет?
Куда меня везут?
Откуда меня везут?
И главное — зачем?
Люди мельтешили в отдалении между костров, о чем-то радостно переговариваясь. Прикладывались к бурдюкам. Видно было, что они вполне довольны как собой, так и окружающей их обстановкой.
Мимо меня пробегал худощавый, но широкоплечий парнишка с охапкой хвороста в руках. Лет шестнадцати. Голубоглазый. Безбородый и безусый. Одет в длинную рубаху почти до колен и узкие штаны чуть ниже колена со шнуровкой по бокам. Бесформенные боты из кожи и обмотки до середины голени. На голове суконный бургундский колпак — шаперон, типа башлыка со свисающим на спину длинным концом, переходящим в оплечье примерно до середины груди, с завязками на шее. Красного цвета. Пояс широкий, толстой кожи. На поясе висит солидный такой тесак-свинокол сантиметров сорока в потертых ножнах. Рядом тощий кошелек-мошонка болтается на завязках. И какие-то крючки еще бронзовые на поясе.
— Стой, — сказал ему.
Вышло хрипло и тихо.
Однако парень тут же присел рядом на колени и, склонив голову, произнес:
— Слушаю, сир.
— Ты кто?
— Как кто? — удивился неподдельно, скосив белесые глаза к носу.
— Имя у тебя есть? — продолжил я допрос.
— Микал, — отозвался тот и пояснил: — Ваш раб, сир.
Раб?
Мой?
Офигеть; дайте два.
— Зеркало есть? — потребовал у парня.
Раз так охотно слушаются, то надо требовать, а не попрошайничать. Ибо нефиг.
— Нет, сир. Откуда у меня такая роскошь?
По его глазам видно, что было бы у него зеркало — точно бы отдал, но нет у него зеркала, вот обида-то.
Мысленно постучал себя кулаком по лбу. Откуда у раба зеркало? Но нужно оно мне срочно. Причем не просто срочно, а СРОЧНО!!! Любая стекляшка сойдет с отражающими свойствами, пока солнце совсем не зашло.
Приказал:
— Быстро нашел зеркало. Где хочешь.
И добавил тоном ротного старшины:
— Мухой метнулся.
Парень исчез, как будто его волшебной палочкой в темечко ткнули.
Вместо Микала торопливо пришел ко мне прежний одноглазый бандюган и еще двое крепких мужиков в беретках с перьями. У одного — павлиньими, три штуки целых. У другого пышное перо страуса, но одно.
Одноглазый держал факел. Судя по яркому пламени, это был заранее заготовленный предмет, а не импровизация из первой попавшейся под руку ветки.
Пернатые с двух сторон подхватили меня под руки и, не проронив ни слова, усадили с опорой лопатками на ствол дерева, под которым я лежал.
Тот, что страусячий поклонник, вынул из поясной сумки некий предмет и подал его мне в руки.
Действительно зеркало. Сантиметров двадцать в диаметре. Серебро полированное. Даже ногтем постучал по нему, проверяя. А рукоятка и оклад — из слоновой кости с богатой и тонкой резьбой. На глухой стороне вещицы целая миниатюра вырезана весьма искусно и с мелкими подробностями. Один всадник другого булавой охреначивает со всей дури. А по ободу и рукояти мирные виноградные лозы плетутся.
Музейная вещица. Спрятать ее в запасник и никому не показывать. Современный музей — это кладбище культуры. Экспонируются не более трех процентов от всего фонда хранения. Никто остальных вещей не видит, кроме музейных хранителей, а это значит, что их просто вывели из культурного оборота общества. Картины великих художников так просто рулонами на палку наматывают, как линолеум на строительном рынке. Вот так вот: эстетическую жизнь людей сделали бедной на девяносто семь процентов. А тут — гляди, просто так пользуются.
Одноглазый приблизил факел.
Жестом я показал ему, чтобы он держал его так, дабы осветить мне лицо.
Потом посмотрел в зеркало.
А из зеркала на себя я не посмотрел.
Не я это отразился в полированном серебре.
Совсем не я.
А кто я?
И что я хотел там увидеть?
Мать Терезу?
Брюса Виллиса?
Леньку ди Каприо?
Вообще-то в глубине души надеялся на отражение одного лысого старпера из музейного подвала со шкиперской бородкой без усов. Привык к нему я как-то за полвека.
А из зеркала на меня с неподдельным любопытством смотрел пацанчик лет пятнадцати с умными светло-карими глазами, овальным лицом с детской еще припухлостью щек и твердым волевым подбородком. Скулы высокие, но неявно выраженные. Нос прямой, некрупный и длины умеренной. И — с ума сдрызнуться — пухлыми, красиво очерченными чувственными губами. Обрамляла все это спутанная копна золотистых волос до плеч, сверху прихваченная окровавленной тряпкой.
М-дя…
Внешность у парня — девки млеют и сами в штабеля укладываются.
— Убедился, что все еще красавчик? — задорно засмеялся одноглазый.
Остальные его охотно поддержали.
Я тоже широко улыбнулся, но совсем по другому поводу. Как фонтаном в душе взыграло: бинго!!! Я наконец-то угадал, под каким наперстком шарик! Если и начинать новую жизнь черт-те где, то лучше всего — с бонусом молодости. Все равно в прошлой жизни обо мне плакать некому. И вообще… лучше быть молодым, здоровым и богатым, чем старым, бедным и больным. Это все на Руси знают.
Только вот кто я? Это вопрос. Новое тело, которым я управляю, об этом хранит упорное молчание. Никаких намеков даже.
Что такое «Феб»?
Имя?
Фамилия?
Титул?
Должность?
Разбойничья кличка?
Непонятно совсем, а спрашивать окружающих я пока опасался. Мало ли что тут крутится в «тайнах мадридского двора». Узнают эти морды разбойничьи, что ничего не помню, да и сунут стилет под ребро. И скажут, что так и было. По голове мальчонке досталось, вот он на стилет сам и упал. И так семь раз. Жалко птичку. Но мы отомстим!
Или того хуже — примут за бесноватого и сожгут на костре. Кому докажешь, что в знакомого им парня вселился сосем другой человек, а вовсе не бес.
Молча отдал драгоценное зеркало этим жеребцам стоялым. Молодые они. Вся жизненная сила в ржач уходит за неимением других приложений.
А на пальце-то у меня хитрая такая печатка золотая с плоским красным камнем — как бы не рубин даже, на котором выгравирована печать. Для воска там или сургуча.
Ужинали по-походному жидким кулешом с дымком. Мне от общего костра отдельную пайку принесли в плоском медном котелке, снабдив куском серого хлеба и медной же ложкой. Поклонились, пожелав приятного аппетита, и ушли. Странные, не знакомые мне рожи, но ведут себя так, будто знают меня с рождения.
Естественно, никуда мы не поехали на ночь глядя, вопреки обещаниям одноглазого бандита. И это правильно — нечего глаза ветками колоть во тьме. По идее тело моего реципиента должно в седле сидеть хорошо (шпоры у меня на сапогах на что?), но не факт, что это умение осталось у него в связи с вселением в него моей души. А так — принимают меня тут за кого-то конкретного, а я и имени-то его не знаю, не говоря о большем. Так что поиграем еще некоторое время в больного на всю голову. Глядишь, сами проговорятся. Тем более что от резких движений голова кружится и после еды слегка подташнивает.
От были б мо  зги — было бы сотрясение.
Рядом поставили небольшой, но высокий шатер. Шелковый, тудыть его в кочерыжку. Персонально для меня, как сказали. Красиво жить не запретишь.
Остальные все укладываются спать прямо на землю. На попонах, седло под голову, прямо аки князь Святослав.
И никто не курит. Знать, Америку еще не открыли или религия не позволяет.
Около шатра на свежем воздухе устроили для меня опять же вполне приличное лежбище из козьих и бараньих шкур, на которое по мере его готовности меня же и перенесли, даже не спрашивая моего мнения. Но стало удобней и не так влажно, как от сырой земли, покрытой только тонкой шерстяной тканью.
«Ну что: осмотрелся, додик долбанутенький? Делай выводы», — приказал я себе.
Вывод первый по косвенным признакам можно уже делать. Судя по тому как со мной носятся, я тут не гроб повапленный, а вовсе даже писаная торба. А хорошо это или плохо, я даже не подозреваю. По крайней мере, стало ясно, что вреда мне причинять эти разбойники не хотят и вроде даже собираются при опасности меня от нее защищать.
Вывод второй: по одежде, оружию и аксессуарам на дворе стоит голимое Средневековье. Это я как музейщик авторитетно заявляю. Век пятнадцатый от рождества Христова плюс-минус лапоть. На пороге Ренессанса.
Вывод третий: обращение «сир» ко мне от окружающих говорит о том, что среди них я лицо владетельное — «государь». Как минимум баннерет, потому как золотые шпоры бакалавров в моем нынешнем окружении встречаются. И на мне самом короткие золотые шпоры без колесика, красуются на длинных замшевых ботфортах, мешая принять удобную позу без потери ее красивости.
Махнул рукой проходившему мимо воину с мечом на поясе.
Тут же подошел, ни секунды не помедлил, но на колени не встал. Только голову склонил.
Ага… И на этом золотые шпоры. Рыцарь, значит. На колени ему невместно. Как тут обращаются к рыцарю-то… вспоминай, труп хладный, отягощенный моей душонкой.
— Кабальеро, позови ко мне Микала, раба. — А голос-то у меня еще хриплый.
— Сей час, сир, — ответил рыцарь с новым поклоном и пошел к кострам.
Быстро я, однако, вживаюсь в «государя». Целого рыцаря построил и погнал на посылку. И что самое удивительное — он пошел. Сам пошел, а не поймал кого-то, чтобы команду передать с ускорением.
Да кто же я такой, в самом деле?
Прибежал Микал. Встал рядом с моей лежанкой на колени:
— Слушаю, сир.
— Где мое оружие? — Вот не желаю я безоружным оставаться среди таких бандитских рож.
— У вашего эскудеро, сир.
Эскудеро? Эскудо — это щит; и еще, помню, монета такая была. Эскудеро, скорее всего, то же самое, что в Англии эсквайр, только на Пиренеях. Щитоносец, значит. Или как нам привычнее — оруженосец. Хотя это не совсем адекватно. Щитоносец — это не тот, кто за рыцарем таскает щит, а тот, который имеет право на щите носить свой дворянский герб, а до рыцаря не дорос.
— Как зовут эскудеро?
— Филипп, сир. Дамуазо Филипп де Фларамбель. Он гаск из кондадо Фезансак. Приуготовляется к принятию сана кабальеро.
— Зови его. Вместе с моим оружием.
Убежал пацанчик куда-то влево от костров, смешно подбрасывая голени.
Тем временем совсем стемнело. Луна еще не взошла. Только костры ярко выделялись на поляне. И на их фоне люди казались плоскими, как бы вырезанными из фотобумаги черными фигурами. Но ходили они мало. В основном сидели вокруг костров и занимались каким-то рукоделием. Мне отсюда подробно не видно. Предусмотрительно положили меня в сторонку, чтобы никому не мешал. Усмехнулся: выражение «подальше от начальства — поближе к кухне» не в наш век родилось. А я вроде как за начальство здесь, несмотря на возраст этого тела.
Не прошло и пяти минут, как Микал привел с собой другого юношу одного с ним роста, но более узкого по фигуре. Брюнета. Кареглазого. Без растительности на лице. С волосами до плеч. В традиционном берете. Для разнообразия — без перьев.
Микал встал на колени. А вот его спутник рядом опустился только на одно колено. Но оба одинаково склонили головы. Надо отметить, что выдрессировали их неплохо тут.
— Филипп, — спросил я, — ты принес мое оружие?
— Да, сир. — Голос звонкий, прямо хоть сейчас в ансамбль Локтева забирай солистом.
Он положил рядом со мной меч и кинжал.
— Микал.
— Слушаю, сир, — откликнулся раб.
— Стало темно. Принеси факел.
— Сию минуту, сир.
Пока Микал бегал за источником света я, не вынимая из ножен, ощупал кинжал.
Через мои руки музейщика за долгие годы прошло много всяких пырятельных железок самых разных стран и народов. Не надо кивать на то, что в губернских городах все музеи, считай, краеведческие. Это вы по экспозиции судите. Напомнить вам, что в экспозиции всего три процента экспонатов? И часто не самые интересные. А я и в питерском Эрмитаже стажировался три раза именно по военным железкам. И в Музее народов Востока в Москве. А уж в фондах Исторического, что в столице на Красной площади, такое было раздолье, когда его экспозиция была полностью на несколько лет закрыта в Перестройку, какого больше, наверное, никогда не будет. И на угаре интереса Запада к Горби обломился мне по случаю целый месяц в фондах музея Клюни покопаться за счет принимающей стороны. А уж там экспозиция… Целый за  мок, и все по французскому Средневековью.
Жена потом несколько лет пилила меня циркуляркой, что не смог я там зацепиться. И что даже в Париже по магазинам не ходил как положено порядочному мужу и нормальному советскому человеку. А мне интересней было в подвалах старинного замка перебирать руками штабеля мечей, шпаг, даг и кинжалов. Сравнивать их, слушая пояснения старого музейного волка, который в этих подвалах сорок лет прожил и наконец-то дорвался до ушей такого же маньяка, как он сам.
Так вот, на ощупь у меня в руках было не орудие убийства, а парадная поделка — пыль в глаза пускать. Пусть даже имеющая художественную ценность, на которую не пожалели драгоценного металла. Понторезная штучка. С гладкими скользкими щечками рукояти и вычурной гардой. Сказать, что я огорчился, это ничего не сказать.
Пришел Микал с факелом, и мне стало хорошо видно то, что я держал в руках. Плохие ощущения только усилились. Хорошо кованого, литого и резаного золота было больше, чем того требовалось для хорошего оружия. Щечки рукояти были из полированной слоновой кости. Скользкой по определению. А уж количество плохо ошлифованных кабошонов из драгоценных камней просто зашкаливало за здравый смысл. Больше всего было гранатов: они просто россыпями окружали крупные рубины.
Но все изменилось, стоило мне обнажить клинок. Гладкое, зеркально отполированное светлое лезвие. Больше всего это походило на изделия златоустовских мастеров девятнадцатого века. Но такого просто не могло быть, судя по антуражу моего окружения. Очень острое. Формой напоминает офицерский кортик советских времен, но шире и длиннее. Мастера, мать их ити; руки вырвать мало. Испортили такой прекрасный рабочий клинок в угоду показной роскоши.
— Толедо? Золинген? — отрывисто спросил я Филиппа, постукивая пальцем по лезвию, на котором не увидел никаких клейм.
— Нет, сир, — ответил вроде как мой оруженосец, — клинок ковали в горах басков, в Алаве, а вот рукоять и ножны сработали уже в цеху златокузнецов города Тура, пока вы там гостили у вашего дяди. Ювелиры там — близ резиденции владетеля франков, искусней, чем наши.
Вот и все, что можно сказать о кинжале.
А вот осмотр шпаги меня порадовал. Точнее, не шпаги еще, а узкого меча ромбического сечения, предназначенного с силой втыкать его в сочленения сплошных рыцарских доспехов. Но и фехтовать таким клинком уже возможно, а не только рубить и пырять. А это значит, что фехтовальные школы — итальянская ли, или испанская, или какие вообще тут будут — уже на подходе. В исторических рамках, конечно. Гарда была уже классически шпажная с чашкой на крестовине и защитными дугами для кисти — мечта д'Артаньяна с Портосом. Прекрасный «меч для камзола».
Украшение эфеса меня отдельно порадовало. Я подобное видел в Московском историческом музее. Техника «стальных бриллиантов» называется. Как раз в одно из моих посещений столицы реставратор Евгений Буратов восстанавливал похожее изделие тульских мастеров времен царя Федора Третьего, старшего сводного брата Петра Великого. И красиво до чертиков — вон как играют грани в мечущемся свете факела, — и боевому применению не мешает.
— Молодец, Филипп, — похвалил я паренька. — Оружие хорошо тобой ухожено. Оставь мне кинжал, а шпагу пока прибери.
— Это эспада, сир, — поправил меня паренек.
— Иди, отдыхай. — Я отдал ему шпагу.
Польщенный парень, поклонившись мне со шпагой в обеих руках, развернулся и шустро побежал к кострам. С охотой так побежал. Радуется, стервец, что не припахали внеурочно.
Микал все это время так и стоял рядом на коленях.
— У тебя есть неотложные дела? — спросил я его с намерением отпустить.
Парень с готовностью ответил:
— Сир, единственное мое неотложное дело — это служить вам. Все остальное может подождать. — И смотрит преданно прямо в глаза.
Умный мальчик. Далеко пойдет, если милиция не остановит. Хорошо это или плохо для моих целей, что парень такой сообразительный? А вот не угадать. Иной раз дурака проще втемную использовать.
Но все равно делать что-то надо. Время-то неотвратимо тикает. На косвенных признаках я ситуацию уже исследовал и выжал досуха, но все равно информации для принятия каких-либо решений мне жутко не хватает. А ваньку валять долго я не продержусь. Буду дурковать, как Доцент из кинофильма: «…тут помню, а тут не помню», — пока не спалюсь по-крупному. Вот тогда не факт, что смерть под взорвавшимся бензовозом будет для меня тяжелей. А умирать не хочется ни разу. Тем более что один раз я уже умер. Остается только одно — вживаться в этот мир, каким бы он ни был. И стать тем, у кого я отнял это прекрасное юное тело.
Признаваться, что «государь» ни черта не помнит, кому-то из местной золотошпорной знати чревато по определению — те ребята хваткие, сразу в свои интриги такое знание вплетут, не побрезгуют. Да еще дезы мне самому подкинут сто пудов в своих побуждениях, и ладно бы только в корыстных. Деньги потерять в этом разрезе — не самое страшное.
— Читать, писать умеешь? — продолжил я расспрос парня.
Так, навскидку спросил, для проформы, хотя положительного ответа от него совсем не ожидал. Не те времена.
— Умею, сир, — неожиданно заявил парень. — Меня замковый капеллан научил, когда я мальчишкой при капелле состоял.
— Мальчишкой — это сколько?
— Пять лет уже как. Даже больше.
— А сколько тебе сейчас?
— Почти семнадцать лет, сир.
— Взрослый уже, — констатировал я этот факт, чтобы хоть что-то сказать, не молчать истуканом.
Парень кивнул, соглашаясь со мной. Действительно взрослый. В эти века в четырнадцать лет уже воевать ходят. И никто в рукопашной на поле боя скидок на возраст не дает.
— Язык какой знаешь письменно или только латынь?
— Не только латынь, сир. Еще васконский.
Это что еще за диво — васконский язык? Васконский язык бывает, по логике, у народа васконов. Или васков. Los vascos. Это может даже — басков? Но это как раз легко узнается даже по косвенным признакам. Не горит особо. Есть более насущные задачи, которые решать надо здесь и теперь. Незамедлительно. Я и так целый день тут дурака валяю, когда на самом деле по лезвию бритвы хожу. Такая вот практика теории относительности.
Интересно, а на каком языке мы сейчас с ним тут трындим? У меня полное ощущение закадрового перевода, когда голос актера и голос диктора сливаются и кажется, что по-русски говорит с экрана голос иностранного актера. Такие вот выверты сознания.
А парень тем временем, продолжая «дозволенные речи», вываливал на меня свое резюме.
— А говорю я на франсийском, окситанском, кастильском и варяжском языках. Еще на языке дойчей и мурманов могу объясниться. Меня покойный капеллан хотел по духовной части определить, но майордом запретил. Добрым был ко мне покойный падре.
Ага, васконский язык не назвал: знать, именно на нем сейчас и треплемся. И получается у меня это естественно, как дышать. Чудеса в решете. «Доктор, а я после вашего лечения смогу играть на скрипке? — Сможете. — Вот здорово, а раньше не мог».
— Принеси-ка подогретого вина. А то так голос ссадим, не заметим, — подмигнул я ему.
Парень моментом подорвался и убежал к кострам.
А я не на шутку заскрипел извилинами. Воспитанник падре, однако. Вот только невинной жертвы священника-педофила мне и не хватает до полного счастья в ближнем окружении. Потому и отослал парня, что такую информацию мне срочно надо переварить наедине. В моем времени педофильские скандалы с католическими пасторами возникали с периодичностью почтового поезда. И очень смачно обсасывались всеми средствами массовой информации. Вплоть до того, что самого папу римского каяться заставляли. Зачем — понятно. При легализации гомосексуализма и полной толерастии во всем остальном, кроме педофилов, у демократов совсем не осталось «врагов народа».
Известный всем педик в традиционном христианском обществе — содомит и изгой, а тайный — вкусный объект для шантажа. К примеру, в Англии, шантажируя оглаской, наша разведка заставила работать на СССР аристократическую «кембриджскую пятерку». Это в середине двадцатого века. А вот в начале третьего тысячелетия такое уже по определению невозможно — в Англии содомией публично гордятся.
А вот как ТУТ к содомитам относятся, я пока не знаю. Может быть, и толерастно до радужности. До гей-парадов на Масленичный карнавал.
Представил себе лав-парад геев-флягелянтов и усмехнулся такой картинке.
А с другой стороны, резон еще в том, что других подходящих кандидатур вокруг что-то не наблюдается. К тому же грамотных. Не те века. Не помню, чтобы их было много, помимо жеребячьего сословия.
Все же как это трудно решиться кому-то довериться, тем более в незнакомой обстановке. Да что там незнакомой — фантастической! К тому же, один раз уже погибнув, очень не хочется повтора. И надо честно признаться себе в том, что «Штирлиц как никогда был близок к провалу». Дальше вопросы у меня пойдут такие, что у парня, кроме недоумения, ничего вызвать не смогут. А это опасно тем, что…
Повторяться не хочу — смотри выше.
К тому же, как ни крути, а кроме этого парня, у меня в обозримом пространстве другой подходящей кандидатуры нет. Что может быть лучше кандидатуры раба в таком случае? Кто был ничем — тот станет всем.
Одноглазый, который почему-то слишком фамильярен с «государем», отпадает сразу. Да и не нравится мне его бандитская рожа. Рыцари тоже отпадают по определению. В вопросах чести у них в заду вода не держится. И как они воспримут мои предложения? Вот хрен мне угадать навскидку местный этос.
А остальные кто тут?
Чьи это люди?
Мои, как «государя»? Или из рыцарских копий пахолики? Тогда вассалы моих вассалов — ни разу не мои вассалы.
Микал примчался обратно не один, а с двумя такими же парнями в неброской одежде. Головных уборов на них не было, и мне стало видно в неровном свете факела, что эти молодые люди, в отличие от рыцарей и пажей, очень коротко стрижены.
В руках всех троих была поклажа.
Рядом с моим лежбищем они споро расстелили холщовую скатерть, поставили на нее несколько оловянных тарелок с нарезкой из мяса, хлеба и сыра. Серебряную солонку с откидной крышкой и пучок перьев зеленого лука. Микал в руках держал исходящий паром котелок и пару небольших оловянных кубков на низких ножках.
Закончив сервировку, они все встали на колени, склонив головы. Тут я заметил на шеях этих парней ошейники, но не как собачьи, а из тонкой замши. Не натирающие кожу. «Да они же рабы», — смекнул престарелый кандидат исторических наук в теле молодого феодала.
А вот Микал носит свой башлык завязанным, и шеи его не видать. Не хочет, наверное, чтобы сторонние видели его рабский ошейник? Стесняется? К тому же у этих парней нет никакого оружия, а у Микала вон какой здоровый тесак на поясе. А ведь он тоже раб. Сам в этом сознался. Без пол-литры и не разобраться мне в местных общественных связях. А надо.
Я разрешающе махнул рукой. Нет, не так; совсем не так — я милостиво помавал дланью, и парни убежали. А Микал остался, все так же стоя на коленях.
— Ну что tormozisch? Наливай, — приказал я ему и понял, что слово «тормозишь» произнес по-русски.
Вот так и палятся шпионы и попаданцы.
Однако Микал не стал переспрашивать и разлил горячее вино по кубкам.
Вино было так себе, как из сетевого супермаркета. А для нормального глинтвейна в нем остро не хватало специй и сахара. Однако что-то типа меда во вкусе ощущалось. По крайней мере, винную кислинку перебивало, но не более. Что уж теперь привередничать — горячее сырым не бывает.
Мясо оказалось классическим хамоном каменной твердости. Козий сыр — наоборот, мягким, типа бри. А хлеб — пресный лаваш, уже успевший слегка подсохнуть. Так что и лучок с сольцой пошел в кассу. Похрустеть.
Особо порадовался я за себя, ощутив во рту вместо привычного пластмассового «социального» протеза здоровые молодые зубы, способные гвоздь перекусить. Как оно, оказывается, насладительно по ощущениям — рвать зубами твердое мясо, а не рассасывать его.
О! Да мне же теперь и «виагра» не нужна! Это гут. Это мы завсегда, хоть компьютер с порнушкой остался в далеком прошлом-будущем. Но надеюсь, этому телу, для того чтобы возбудиться, порнуха без надобности вовсе. Потом проверим. Все проверим. Главное — выжить.
Пока я насыщался, Микал пил маленькими глотками вино, не притрагиваясь к еде. Возьмем на заметку такое его поведение: делает только то, что заранее разрешено: сказал я обоим промочить горло — и он пьет. А вот насчет закуски он распорядился самостоятельно: наверное, хочет парень кушать и надеется на господские остатки. Что ж, все съедать не буду. Не расстраивать же потенциального союзника.
— Остальное можешь съесть, если хочешь. — Я снова неопределенно помавал дланью над «дастарханом».
— Благодарю, сир, — торопливо пролепетал Микал и так же торопливо принялся за еду, не забывая искоса оглядываться на костры, словно кто-то мог оттуда прийти и отнять у него эти деликатесы.
Впрочем, это они в двадцать первом веке — дорогие деликатесы, а сейчас вроде как самая обыкновенная еда для долгой дороги.
Когда юноша насытился, я попросил:
— Расскажи о себе.
Удивился пацанчик, очень удивился. Это у него на рожице было написано несмываемыми письменами охреневшей мимики.
— Что вы хотите услышать, сир?
От ешкин кот; он мною еще манипулировать пытается. Или все проще — боится чего-то?
— С самого начала и расскажи. Ты же не васкон? Так откуда ты?
— Варяг я, сир. С южного берега Варяжского моря.
У-у-у… Как тут все запущено. Какие-такие, йок макарек, в пятнадцатом веке варяги? Или мне пора снести в сортир свой кандидатский диплом по истории, или тут сама история совсем иная, чем у нас была. А это уже хуже. Много хуже. Никакого послезнания в качестве вундервафли у меня в таком разрезе нет. И не будет. От черт, придется жить простым феодальным бытом, не зная будущего. Как все люди. Никаких преимуществ. Одни минусы. Хотя минус на минус дает плюс.
Первый минус — это полное отсутствие памяти носителя моего тела до моего вселения в него. Полтора десятилетия так навскидку. А второй минус придется еще поискать. Вот так и крутил я эту мыслю, слушая парня вполуха.
— С какого конкретно ты места?
— С южной Ютландии, сир.
— Разве там не дойчи живут?
— Нет, сир, дойчи гораздо южнее находятся. Севернее нас даны, а мы — варяги, нас еще ютами дразнят. На запад остатки англян, что на остров не перебрались. На восток — шверинцы. На юг — алеманы. А вот за ними — дойчи.
— Ofiget; dajte dva, — вырвалось у меня по-русски.
— Schto dva? — переспросил меня парень на том же языке. — Schto vam podat?
— Ты и русский язык знаешь? — вопрошаю из осторожности по-васконски.
— Русы когда-то были частью ютов, но давным-давно ушли на восток. Лет с пятьсот так, точнее я не помню, — и добавил: — Stariky bajaly, chto uvel ich konung morja Rurick v tzarstvo testia svoego.
Рано еще мне так раскрываться. Рано. А мальчишке за зондаж — пять с плюсом. И я перевел беседу снова на васконский язык:
— А в рабство как попал? Я понял так, что родился ты свободным.
— Да ваши вассальные мурманы из Биаррица, сир, и напали. Кого побили, кого похватали. Так я на их ladie и оказался. — Слово «ладья» он опять сказал по-русски. — Это был их последний поход за женщинами.
— За женщинами?
— Да, сир, им же запрещено жениться на местных…
Вот стервец. Пороть мало. Но чувствуется школа. Ох непрост был капеллан в моем замке, ох непрост.
— А потом — в Биаррице — они меня определили в монаршую квинту — долю в добыче. Отвезли в замок, там постригли и приставили в капелле прислугой за все. Крестили по-местному. А как вырос, майордом определил кнехтом в конные арбалетчики, хотя капеллан очень уговаривал принять сан.
— Почему не принял? Быть идиотом тебе не грозило…
— Даже если перестать брить тонзуру, сир, то веревочный пояс затягивает чресла на всю жизнь, — ответил парень довольно жестко, но в пределах вежливости.
Философ, однако; в такие-то годы.
— Баб любишь больше вина? — спросил в лоб.
— И это тоже, сир, — не стал он запираться.
Вот так вот. Если приближать такого, то постоянно придется тюкать по темечку — предупреждая об опасности «медовой ловушки». Но в это время до такого могли и не додуматься. Хотя уже в Библии такое руководство есть. Глава про Эсфирь, которую руководители еврейской общины подложили под персидского царя с целью свалить первого министра… Но этот, слава богу, бабник, не жертва священника-педофила.
— А здесь ты кто?
— Как кто? Ваша охрана. Вы же сами распорядились оставить кнехтов в лесу западнее Плесси-ле-Тура на всякий крайний случай с запасными лошадьми. Вот мы и пригодились.
Теперь лови, парень, разрыв шаблона.
— Хочешь быть свободным?
И вот тут уже он меня удивил, порвав все мои шаблоны.
— Нет, сир. На свободе я умру от голода. Или подамся в разбойники, и меня повесят. Лучше буду у вас в кнехтах. По сравнению со свободными простецами кнехт в войске конде — большой господин. Хоть и раб.
И тут я решился. Была не была. Все одно пора действовать. Завтра уже может быть поздно.
— Ты тайны хранить умеешь?
Паренек спокойно и с достоинством ответил:
— Да, сир.
— И какие тайны ты хранишь?
— Если я вам о них сейчас поведаю, сир, то они перестанут быть тайнами, и окажется, что я их не умею хранить.
Вот так вот. Браво! Раб! В лицо «государю»! Ой, мама, роди меня обратно. Куда я попал?
— Хорошо. Тогда скажи: стоит ли мне доверить тебе свою тайну? Страшную тайну, которая тебя может как возвысить, так и погубить.
Микал промолчал. А я его в этом еще и простимулировал.
— Не торопись отвечать. Все взвесь сначала. Ты же умный мальчик. Могу гарантировать только одно: если решишь все оставить как есть, то для тебя все и останется, как и было. В противном же случае в твоей судьбе произойдут большие перемены. Замени факел, за это время все и обдумаешь.
Микал ушел, и я снова остался в одиночестве. Черт возьми, это — попадалово. Читал книжки про такое, примерял на себя, естественно, но в моих думках все проходило в той истории, которую я хорошо знал. А вот теперь как выгребать? «Ничто не выдавало в Штирлице русского разведчика, кроме буденновки и волочащегося за ним парашюта».
Вернулся Микал. Один. Принес с собой три готовых к запалке факела.
Заменил прогоревший факел на новый. Его лицо при этом хорошо осветилось. Это гут.
Потом он встал на колени и сказал, глядя мне прямо в глаза:
— Располагайте мной, сир, так, как посчитаете нужным. Я готов принять вашу тайну и хранить ее ото всех. Не выдать ее даже под пытками.
Глаз не отводит. Это хороший признак.
— Под пытками, говоришь? — усомнился я. — Пытки тоже разные бывают. Видел я людей, которых не сломила невыносимая боль, но ломала угроза потери бессмертной души.
Боже, что за хрень я несу…
— Я ваш, сир, душой и телом. Иисус Христос тому порукой и Отец Дружин.
Он торопливо перекрестился.
— Мало, — сказал я. — Волосом поклянись, что он лишит тебя мужской силы в случае твоего предательства.
В глазах мальчишки мелькнул даже не страх, а ужас.
— Откуда вам такое известно, сир? — даже не сказал, а торопливо выдохнул он.
— Для начала условимся, что вопросы здесь задаю я. Ну так как?
— И Волосом клянусь я, что буду верен вам и телом и душой, что жизнь моя и смерть моя принадлежат вам, сир.
— Теперь верю, — констатировал я ситуацию. — Посоветуй, кем тебя назначить, чтобы ты всегда был при моей персоне, а не в чьем-то копье. И главное, чтобы это назначение не вызвало ничьей зависти.
— Вашей ступенькой, сир.
— Кем?
— Ступенькой, на которую вы будете опирать ногу, когда будете садиться в седло. Неужели вы такого не помните?
— В том-то и состоит моя тайна, что я ничего не помню до сегодняшнего дня. Совсем ничего. Даже того, кто я. Теперь тебе понятно, какой страшной силой обладает эта тайна?
— Да, сир. — Шок у парня; правда, легкий.
— Вот и ответь мне: кто я?
— Вы, сир, дон Франциск де Фуа по прозванию Фебус, суверенный принц-виконт Беарна, принципе Вианы и Андорры, инфант короны Наварры, пэр и племянник руа франков.
— Vot blin, nachalos v kolchoze utro, — вырвалось у меня на языке родных осин. — А кто таков тот одноглазый нахал?
Микал тут же ответил, как заправский номенклатор:
— Ваш лучший друг — дон Саншо Лоссо де ла Вега. Инфант дукадо Кантабрии, — и стал перечислять остальных уже без приказа: — С ним копье его кабальеро сьера Вото — пять человек при семи конях. Одно рыцарское копье из Фуа шевалье Анри д'Айю — семь человек при девяти конях. И отряд ваших конных арбалетчиков из Беарна — семь человек при десяти конях под командой сержанта Эрасуна, васкона. Всего, считая с вами, сейчас двадцать три человека при тридцати конях. Еще ваш паж и ваш эскудеро.
— А что случилось со мной вчера?
— Я не знаю причин, так как ожидал вас в лесу, но думаю, что их знает инфант Кантабрийский. У костров говорили: вы бежали из Плесси-ле-Тура — летнего шато руа франков Луи Паука, вашего дяди. При этом кто-то вдогонку кинул в вас свинцовым шаром и попал по затылку. Вы потеряли сознание, и вас вынес на своем коне инфант. А вашего коня и оружие спасли ваш паж Иниго де Лопес из Лойолы и дамуазо Филипп де Фларамбель. Последний успел захватить с земли тот шар, которым в вас кинули. Остальная ваша свита осталась прикрывать ваше бегство в воротах замка. О ее судьбе нам ничего пока не известно.
— Где мы сейчас находимся?
— Примерно в десяти лигах от Тура. На запад или северо-запад.
— Ага… — попытался я припомнить, где во Франции находится город Тур и этот замок Плесси-ле-Тур.
И ничего на ум не приходило, кроме маркиза дю Плесси — любовника Анжелики — графини Тулуз де Пейрак из романа супругов Голон.
Кстати, мало кто знает, что Серж Голон — это русский эмигрант из Бухары по имени Всеволод Голубинов. Еще первой волны…
Потом все мое воображение застило роскошное тело актрисы Мишель Мерсье, которая играла эту Анжелику во всех фильмах; как она голенькая вертится на шелковых простынях, читая вслух памфлет на этого самого Плесси. И мой юный организм охотно откликнулся на эти эротические картинки в воображении старика.
М-дя…
Плюнул на эти умствования и спросил другое, куда более важное:
— Который теперь год?
— Одна тысяча четыреста восемьдесят первый по Рождеству Христову, сир.
— Кто правит в Наварре?
— Должна ваша матушка регина Мадлен де Франс. Дочь руа франков Шарля Седьмого, родная сестра Луи Паука. До вашего совершеннолетия, согласно завещанию Элеоноры Арагонской, вашей бабушки.
— Когда будет мое официальное совершеннолетие?
— В шестнадцать лет.
— А сколько мне сейчас?
— Скоро будет пятнадцать, сир.
— Меня уже короновали?
— Нет еще.
— Хорошо, — сказал я, хотя ничего хорошего пока не видел.
Мне бы сейчас за печку забиться и со сверчками песенки попеть, а не кидаться в круговорот дворцовых интриг, в которых, как я припомнил, меня — да-да, теперь уже меня — должны тут отравить через пару лет. Вчера, как оказалось, не добили. В гостях у родного коронованного дядюшки Луи номер одиннадцать по прозвищу Мировой Паук. Да с такими родственниками никаких врагов не надо!
— Сними с меня сапоги, Микал, и охраняй мой сон.
— Вас перенести в шатер?
— Не нужно, хочу побыть на свежем воздухе.
И моментально вырубился, как только освободился от обуви. Все же слишком сильным было умственное напряжение для такого неокрепшего организма, которому шандарахнули по черепу свинцовым шаром. Силен парнишка мне достался. Хотя чему удивляться: ни химии тебе тут во всем подряд, ни загазованности; чистая вода, чистый воздух и экологически чистые продукты… Если в младенчестве не помер — вырастешь здоровым. Естественный отбор.

Глава 2
ГДЕ Я?

Проснулся я уже светлым утром. Почти днем. Но было еще прохладно, и на траве вокруг, и на моей накидке лежала обильная роса.
Громко щебетали птицы. Целый гомон радостного ощущения бытия.
От костров тянуло старой гарью и новым дымом.
— Ну вот и славно, — склонилась надо мной одноглазая рожа. — Сейчас лекаря привезут и поменяют тебе повязки. Я вчера подумал, что лучше сюда лекаря притащить, чем тебя — такого вот, к нему волохать. Прибежит лекарь; не та птица, чтобы перед нами кочевряжиться.
И широко улыбается крепкими белыми зубами. Приглядевшись, я вдруг осознал, что наследнику герцога Кантабрийского вряд ли больше двадцати лет. Просто его так старит борода и особенно повязка на глазу. А сейчас, когда на его голове нет берета, прекрасно видно, что на лбу у него нет даже намека на морщины.
И, кажется, он искренне рад тому, что я живой.
— Саншо, — прохрипел я сухим горлом.
— О! — воскликнул инфант радостно. — Узнал! Узнал! А я вчера испугался, что ты совсем память потерял после такого подлого удара по голове. Ты смотрел на всех просто рыбьими глазами.
Подскочили мой паж и мой оруженосец и, приподняв, прислонили меня к дереву. Потом обратились к инфанту:
— Вы позволите, ваша светлость?
— Валяйте, — ответил дон Саншо и махнул рукой. — Мы потом с Фебом обо всем поговорим. Торопиться уже некуда.
Дон похлопал меня по плечу.
— Выздоравливай, брат. Надеюсь, мы с тобой скоро по непотребным девкам франков пройдемся ураганом. Что там у нас поближе? Анжу? Блуа?
Поднялся на ноги и отошел к кострам.
Место сына герцога занял раб Микал. Втроем они меня сначала обули в сапоги, потом поставили на ноги и, аккуратно придерживая, унесли в кусты. В прямом смысле унесли, держа меня вертикально за локти. Сильны мальчишки.
За кустами лещины они поставили меня на землю.
Лопес развязал мне гульфик в пуфах. Сделал приглашающий жест рукой и сказал двусмысленность:
— Выразите, сир, свое презрение франкам, окропив мочой их землю, а мы вас поддержим в этом начинании.
И хихикают. Пацанва.
Я и сам улыбаюсь, припомнив школьную частушку. Древнюю, как само школьное образование в России:

Какой-то маленький вассал
Все стены в замке… обошел.
И на стене он написал,
Что туалета не нашел.

Правда, вслух переводить на васконский язык не стал. Ну ее… Потом как-нибудь, при случае подходящем наведу им арт нуво на местную куртуазию.
Выражаю я свое презрение франкам тугой длинной струей со всей мощи юного организма и размышляю о том, что я-то сам тоже ведь теперь франк. По крайней мере, доставшаяся мне тушка по матери — Валуа. Не хухры-мухры в этом мире. Узнать бы еще, кто биологический отец… В это время и в этих местах это очень важная информация. Происхождение в это время многим заранее ставит жесткий потолок в уровне притязаний. Мало мочь, надо еще право иметь. Согласно происхождению по крови. Вон герцоги Бургундские, на что сильнее были французского короля, а ведь в итоге склонилась сила перед правом. Вроде как бы не прямо сейчас…
Ну почему я больше немцами занимался, нежели испанцами с французами? Сейчас бы знал все про них подробно, как знаю про Священную Римскую империю германской нации, и не блукал бы как в тумане. Почему-почему… Потому что перпендикуляр. В хранилище моего музея основная коллекция холодного оружия сделана в разных там германиях. Вот я про это и статейки писал в журналы. Не только научные, обязательные для годового отчета, но и всякую популярщину для плебса про «пламенеющие клинки» и про то, почему в шлемах-ведрах рыцари не воевали, и прочее, прочее, прочее. И читателю развлечение, и мне копейка не лишняя.
— Сир, вас поддержать, чтобы вы справились с большим делом? — подкалывает меня паж Лопес.
— Будет нужно — прикажу, — отвечаю ухмыляясь. — Но пока мое высочество не испытывает в этом большой нужды.
Смеются. Оценили шутку. Симпатичные пацанчики. Дети еще совсем.
Мне снова заботливо завязали гульфик и, подняв за локти, понесли обратно на лужайку. Мягко несут, надо отметить, без тряски.
Принесли, уложили на место, прислонив спиной к дереву. Тут мне и кашка поспела. Что-то вроде пшенки на воде, но с коровьим маслом типа топленого. И какой-то травяной сбор с медом вместо привычного чая. М-дя, с чаем напряженка будет еще лет сто как минимум. А то и двести. В эти земли, наверное, еще и кофе не просочилось. А если и есть, то проходит под грифом «сарацинская зараза». И так будет долго еще, пока в Вене в середине шестнадцатого века запорожский казак, которому в дуване турецких трофеев достался только один воз с мешками кофейных зерен, не откроет первую в Европе кофейню.
Отвыкать надо от дурных привычек.
Нет еще у местного населения широты кругозора, в том числе и кулинарного. Не было пока великих географических открытий, которые совершат переворот в европейском менталитете, отделяя Средневековье от Нового времени. Тут Маркс со своей теорией в пролете.
Кстати, о дурных привычках: после завтрака сильно захотелось закурить, аж реально почувствовал, как уши пухнут. Но я прекрасно понимал, что это желание чисто психологическое, так как мое новое тело совсем не знало, что такое никотин, и хотеть курить не могло по определению. А вот сознание старика, который курил как паровоз тридцать восемь лет — да, соскучилось по соске. Но эту ломку мы переживем. Организм у меня теперь молодой, чистый — справлюсь.
Тут я вспомнил, что вчера раздал обязательства, которые надо бы выполнить. Известно, что точность — вежливость королей, а вот обязательность сюда тоже входит? Или как?
— Филипп.
— Слушаю, сир, — повернулся ко мне юный дамуазо с готовностью выполнить любой приказ, что так и читалось на его лице.
— Раба Микала надо перевести из конных стрелков на должность моей ступеньки. А то у меня свита чересчур уменьшилась. Распорядись там от моего имени кому следует. Прямо сейчас.
Оруженосец убежал к кострам, оставив меня на попечение пажа.
Микал благоразумно скрылся с глаз. Совсем незаметно. Умный мальчик. Не ошибся я в нем. У него одинаково хорошо работают как теменные, так и префронтальные зоны мозга.
Вернулся Филипп вместе с невысоким кряжистым лет сорока мужиком, одетым в желтую котту с вышитыми на груди красными быками Беарна. Направленные влево, идущие, оглядывающиеся, один над другим. Котту перехватывал широкий пояс толстой кожи с медными бляхами, на котором висел такой же страхолюдный тесак, как и у Микала. Голова и плечи воина были прикрыты хаубергом, из которого виднелось только загорелое лицо с пышными черными усами а-ля Никита Михалков. Выдающийся нос с высокой горбинкой и жгучие черные глаза неумолимого убийцы. В профиль он был похож на старого лысого попугая. Руки и ноги в кольчуге — полный хауберг, как у рыцарей первого Крестового похода.
Филипп тактично отошел к шатру, а этот полутораметровый терминатор, встав на одно колено, ударил себя правым кулаком в область сердца и хрипло произнес:
— Сир, дозволено ли будет говорить недостойному слуге вашему?
И глядит на меня как на несмышленыша какого. Ну да, ему же сорок, мне — пятнадцать… будет. Как еще на меня смотреть опытному сержанту, давно привыкшему командовать людьми. К тому же, случись что со мной, венценосная маменька не рыцарям, а ему голову открутит. Остальным в назидание. Рыцари разве что опалой отделаются.
Я разрешил:
— Говори.
— На все воля ваша, сир, но стоит ли забирать из отряда лучшего стрелка, когда обязанности ступеньки может исполнять любой остолоп, был бы он только силен и крепок?
Хотел я ему сказать важно так, по-королевски, что Микал в первую очередь будет первым рубежом моей защиты, и не столько ступенькой, сколько бодигардом, но, глянув на Филиппа и Иниго, понял, что эти пацаны враз на меня обидятся насмерть. Это же они вытащили в Плесси-ле-Туре мою тушку из свалки, пока Микал в лесу у костерка сидел, палочки строгал. Ну ни словечка в простоте… Как его там зовут-то этого баска, Микал вчера же говорил… Вот голова с дырой… Придется по званию.
— Сержант, а с чего ты решил, что около моей персоны должны быть худшие?
Старый воин обескураженно молчал, вращая глазами, пытаясь найти выход из непростого положения, в которое он сам же себя и загнал по простоте душевной. Но не находил и был уже готов к наказанию, хотя вины за собой не знал, но виноватым себя уже чуял. Мне понятен был этот служака, который обо всем думает с «кочки зрения» своего отряда. Но вот царедворца из него никогда не выйдет. А потому надо брать его на заметку в качестве потенциального помощника с ограниченной компетенцией.
— Лучше, пока мы путешествуем, подумай о том, как сделать свой отряд лучшим на поле боя, — продолжил я. — Что для этого нужно? Сколько оптимально должно входить в отряд стрелков? Где и из кого их набирать? Чему учить? Сколько нужно в такой отряд командиров и каких? Отряд должен быть подвижным, маневренным, обученным действовать как целиком, так и по частям. В бою, в разведке, в передовом охранении. И конно, и пешими. Чем должен быть вооружен каждый воин, кроме арбалета? Тебе ясно задание?
Кивает, хотя ничего ему пока не ясно. Тугодумчик он, хотя, если осознает задачу — держись, попрет к цели бульдозером. Надо его ставить на обучение новичков. Там он будет как раз на месте. Девятерых запорет — десятого представит. Но это будет уже профи.
— Иди и подумай. Вернемся домой — вернемся обязательно и к этому разговору. А пока выполняй свою задачу, для чего тебя сюда брали. Нужно разведать дорогу на юг и на запад, чтобы пройти мимо франков, не вступая с ними в бой. И котты гербовые снимите. На вопросы отвечайте, что вы наемники в поисках контракта.
— Как же так, сир, а честь? — наконец-то прорвало сержанта.
— Ваша честь — верность, — сказал я твердо, как отрубил. — Меня хотят убить. Значит, по вашему внешнему виду враги не должны вас выследить и на меня выйти, пока я тут как бревно валяюсь.
— Я все сделаю, как вы велите, сир, хоть мне это и не нравится. — А в глазах старого вояки читалось некоторое удивление.
Типа, заговорила комнатная собачка и ведет разумные речи…
— Гербовые котты чтобы все сняли прямо сейчас, — оставил я за собой последнее слово.
Сержант встал и, стукнув кулаком по заднице верхнего быка на котте, отошел в сторону, но совсем не уходил, оглядываясь по сторонам.
«Микала ищет, — подумал я. — Уши тому отодрать напоследок. Ишь, злой какой! Обучит он мне сотню конных стрелков для моей личной гвардии, никуда не денется. Будет у меня помесь драгун с казаками. Подскочить, сбоку от латного строя, нашпиговать тяжелых латников болтами и так же легко оторваться. И чтоб в пешем бою в городе знали толк. Хе-хе… Спецназу захотелось? Саперов-штурмовиков бронегрызов? А то? Превентивно карать моих будущих отравителей прямо в их укрепленных гнездах. А числиться они будут у меня в Беарне, при замке. Потешными стрелками малолетнего инфанта. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы в государственные дела не лезло. Я и не полезу, пока сил не подкоплю. Временной люфт пока еще есть, хотя и очень узкий.
И еще мне хотя бы сотню конных мушкетеров. С хорошими мушкетами. Не с аркебузами. И навербовать туда кадетов — младших сыновей с гасконских майоратов. Поместье посулить за двадцать лет службы на жалованье.
И пушки. Последний довод королей. Вот тут мое послезнание — страшная вундервафля для моих врагов. Но держать все это надо в секрете, сами они, к примеру, до конической каморы заряда лет четыреста тумкать будут.
В глухом местечке все творить. Тайно. От маменьки и ко  ртесов подальше. Значит, к северу от Пиренейского хребта.
И хунту свою сколачивать заранее, чтобы управление государством сразу перехватить. Ой-е… Это же не пушки отливать. Это…
И все это за год с небольшим… Цейтнот, однако.
И пусть маменька в Помплоне сидит — в большой политик играет, пока я перехват власти готовлю. «Мосты, вокзалы, телефон и телеграф…» В моем случае — это горные перевалы и ключевые замки.
К моей коронации подвижная легкая артиллерия и спецназ должны быть готовы на тряпочки порвать всех в Помплоне, на кого укажу. А потому родовитых туда не брать. Чтобы не расшаркивались с рикос омбрес, прежде чем дать им в зубы. И в ступор перед вельможами не становились. Бояр надо давить, как их Петр в России давил, — сержантами гвардии из мелкопоместных дворян с лютой классовой ненавистью во взоре. А для этого нужна не феодальная вольница, а постоянная армия. С железной дисциплиной.
Альтернатива у меня одна — сидеть и ждать, пока эти рикос омбрес меня не отравят. У них-то рука не дрогнет. Проверено нашей историей. Поэтому приоритетная задача — выжить, а там война план покажет».

До обеда меня не трогали, и я, отлеживаясь, продолжал доить Микала на информацию, которой по определению много не бывает. Благо пажи отвлеклись игрой в чехарду. Кстати, Микал где-то уже разжился коттой с моим гербом — гербом принца Вианы: на красном поле — переплетенная золотая цепь. Вот жук. Уважаю. Теперь сержанту ему ухи драть хенде коротки.
После обеда конные стрелки шевалье д'Айю привезли лекаря, привязанного к седлу и с мешком на голове. Параноики. Но мне именно такие и нужны. Потому как если у вас нет паранойи, то это совсем не значит, что вас не преследуют.
Освобожденное светило средневековой провинциальной медицины долго ругалось. Потом, попив водички, лекарь резко поменял настроение и профессионально осведомился:
— Где раненый?
Подвели ко мне эту слегка полнеющую фигуру лет сорока с красным мясистым лицом одышливого гипертоника и большими набухшими мешками под глазами — у самого почки больные. Воистину: врачу — исцели себя сам. Глаза его были блеклыми и казались сонными. Одет он был в костюм из добротного и практичного коричневого сукна. Чулки у него тоже сработаны из коричневого сукна, но более тонкого. Пуфы совсем не пышные и без разрезов. На шее начинающий входить в моду белый пристяжной гофрированный воротник-фреза. Маленький такой, совсем не похожий на ту «голову на блюде», что я на картинах видел.
— Ну-с, — протянул он с ленцой, ну прямо как наш родной российский земский врач, — что у нас тут болит, юноша?
И грабарки свои толстопальцевые к моим повязкам тянет.
Тут я ему по рукам и зафинделил рукояткой кинжала.
Лекарь отшатнулся от меня и взвыл, баюкая ушибленную кисть, глазами взывая к окружившим нас рыцарям о справедливости.
— Руки помой, прежде чем в моей голове копаться будешь, — возмутился я.
— Зачем? — Лекарь сделал круглые глаза, в которых прыгали большие непонятки.
— Саншо, повесь этого шарлатана на ближайшем суку, — крикнул я инфанту, — он захотел отправить меня на тот свет!
Но первым был Микал, уже приставивший свой страхолюдный свинокол к горлу медикуса, а второй рукой державший его за оттянутые на затылке волосы. И смотревший на меня в ожидании команды прирезать этого славного представителя третьего сословия королевства франков.
— Что ты творишь, Феб, — прикрикнул на меня удивленный дон Саншо.
Остальные рыцари сделали вид, что это их совершенно не касается. Пусть принцы развлекаются как хотят.
— Мы тебе лекаря с утра искали по всем окрестностям, — добавил дон Саншо с укоризной.
— Это не лекарь, а шарлатан, — заявил я убежденно. — Он руки не моет, когда пациента пользует. А убивает, как ты знаешь, не железо, а грязь в ране.
— Первый раз слышу, — округлил свой единственный глаз инфант.
— Теперь знай, — и повернулся к своему пажу: — Иниго, принеси мне сумку этого унтерменша.
Бинтов в нашем понимании термина у этого, мягко выражаясь, врача в сумке не было. Валялось там на дне несколько скрученных полос льняной ткани, вместе со всяким сором вперемешку. Убил бы! Несколько горшочков с завязанными крышками из пергамента без надписей. Бронзовый ланцет зверского размера и еще какая-то железная хрень, вся изогнутая.
— Это что? — спросил я, показывая лекарю эту изогнутую хрень.
— Бандаж для прижигания ран, — ответил тот дрожащим голосом.
— Sadist, — обругал я его за такие методы лечения, но уже осознал, что ни он, ни вообще никто вокруг меня этого слова не поняли — маркиз де Сад родится только через триста лет. А сам термин появится еще через век.
— Филипп, Иниго.
— Мы тут, сир.
— Разведите небольшой костер здесь, неподалеку от меня, и поставьте кипятить большой котел воды. И еще один котелок приготовьте, поменьше.
— Сержант, — поискал я глазами.
— Нет его, сир, на разведку поехал, — ответил мне Микал.
— Осмелюсь заметить, ваше высочество, что кровь пустить сможет и мой цирюльник, — сказал безбородый сьер Вото.
Лицо лекаря стало цвета свеклы, когда он услышал мое титулование.
— Давай его сюда скорей. Пусть пустит кровь этому лекарю, а то он тут мигом lasty skleit.
Лекаря быстро освободили от кафтана, камзола и рубашки. А прибежавший цирюльник, который по совместительству был у сьера Вото лучником, медной бритвой с шипением пустил доктору кровь прямо на землю.
— Ne ponos, tak zolotucha, — констатировал я это безобразие.
Лицо медикуса приобрело здоровую бледность, и угроза инсульта его вроде как миновала.
— Положите его подальше и присыпьте его дурную кровь землей, чтобы не воняла.
Цирюльник с Микалом утащили лекаря за шатер, с моих глаз долой, и там перевязали его рану его же грязной тряпкой.
Вскипела вода в котелке над костром, который разожгли паж и оруженосец. Я приказал побросать в маленький котелок бинты и ланцет и продолжать кипятить. Заодно и бритву цирюльника, который так неосторожно ее оставил в пределах моего зрения. А большой котелок — поставить охлаждаться в тень.
Пришел цирюльник, глазами ища свою бритву.
— Тебя как звать? — спросил я его.
— Хулио Эскаланте, ваше высочество.
— Твоя бритва, Хулио, кипятится, — просветил я его. — Брось также в котелок свой ланцет.
— Зачем, ваше высочество?
— Потому что я так хочу!
Уф… Приказать все же легче, чем объяснить. А главное — быстрее.
— Микал, намочи мою повязку.
— Как намочить, сир? Всю? — уточнил тот у меня.
— Нет, только там, где присохла кровь, а то отдирать будет трудно.
Без боли не обошлось. Пришлось терпеть — теперь я рыцарь! Эбенть! Ноближ оближ, епрть! Кровь склеила волосы и приварила их к коже и тряпке. Пришлось цирюльнику аккуратно обрезать их ножом. Эх… Побрить бы сейчас голову, да невместно: аристократия тут ходит с длинными волосами. Пережиток прошлого, когда шлемы были маленькими, а туго заплетенная коса на затылке — дополнительная защита от рубящего удара.
— Рана не страшная, ваше высочество, чистая, — сообщил свое авторитетное мнение Хулио. — Свезло кожу, и только в одном месте обнажилась кость. Крови, конечно, много пролилось, но с головой всегда так. Сейчас мы лишнюю шкурку обрежем. Положим мазь и снова замотаем. И все быстро заживет. Гноя нет, хвала Иисусу.
— Кипяченым бинтом вяжи, — предупредил я цирюльника, по совместительству врачевателя. — Тем, который уже высох. И остальные бинты заверните в чистую холстину, как высохнут. Не дай бог, пригодятся.
И я перекрестился, вовремя вспомнив, что с левого плеча надо. Все у них на западе через назад да наоборот делается.
— Всенепременно, ваше высочество. Ваше желание для нас — закон.
Продувной рожи Хулио я не вижу, но затылком чую, что глумится надо мной этот кантабр. Как бы сказали в двадцать первом веке — прикалывается.
— Сьер Вото.
— К вашим услугам, ваше высочество.
— Дайте лекарю обещанные деньги и отвезите его обратно, — распорядился я.
— Но он же ничего не сделал, ваше высочество, — возразил мне рыцарь. — За что ему платить?
— По крайней мере, он привез мази, которые мы у него выкупим, и бинты. Пригодятся в дороге. Но если вы хотите, чтобы все было по справедливости, то вычтите из оговоренного гонорара долю Хулио за то, что он пустил лекарю кровь. Уврачевал, так сказать, врача. Не то бы он тут богу душу отдал от удара.
Хотел сказать — инсульта, да вовремя язык прикусил.
Хулио за моей спиной самонадеянно фыркнул.
Окружающие удовлетворенно заулыбались. Правильный у них принц, справедливый. Всегда приятно в этом убедиться.
— Это вам на память, сир. — Филипп протянул мне мятый кусок свинца. — Шар был полый, от удара смялся и треснул, поэтому не смог вам причинить фатальных последствий.
— Кто же это балуется подобным оружием? — Я с интересом вертел в руках шар, диаметром немного меньше кулака, толщиной стенки в два миллиметра примерно. Увесистый.
— Церковники, сир, — ответил за Филиппа Микал. — Им запрещено проливать кровь. Да и не предназначен этот шар для того, чтобы убивать. Оглушить — да. Взять в плен.
— Взять в плен, — повторил я эхом. — Зачем это Пауку? Я и так был у него в замке.
Никто на это ничего не ответил.
— А теперь мне надо немного отдохнуть, — высказал я пожелание, отложив свинцовый шарик в сторону.
Действительно после процедур резко клонило в сон, хотя затылок слегка задергало после вмешательства. Но тупо так, не острой болью.
Окружающие разом поклонились и разошлись. Только Микал приготовил мне изголовье насколько можно удобней и снял с меня сапоги.
Сон — лучшее лекарство, как говорила моя мудрая бабушка. Остается надеяться только на витальные силы растущего организма.

Военный совет собрался после ужина, как только прибыл сержант со своей группой разведки и похлебал горячего.
Нашлась даже карта, нарисованная на оленьей коже, вполне себе неплохая работа, даже с некоторой попыткой масштаба. Красивая карта, типа современных туристических: схематично все и красиво, с наядами и китами на месте морей, башнями на месте городов, парусами на реках, до которых мест они судоходны. И врет небось эта карта по семь загибов на версту, так же как современные туристические схемы. Но основные дороги, броды и мосты показаны. По крайней мере, в направлениях не запутаешься. И то хлеб.
В совете принимал участие весь командный состав: я, дон Саншо, сержант, шевалье д'Айю и сьер Вото. Мой паж и паж Саншо — невзрачный паренек лет десяти, изображали обслугу: обносили господ советников вином. Хорошим вином, а не той дрянью, что мне вчера Микал подсунул в виде недоделанного глинтвейна.
Дон Саншо, как старший по возрасту из инфантов, взял обязанности председателя на себя.
— Мон сьеры, мы сидим вот тут, — ткнул он пальцем в карту, — в самой середине этого леса. И до визита лекаря ни одна душа про нас не знала.
— Я говорил — его надо повесить за то, что он руки не моет, — подал я голос.
Все засмеялись как хорошей шутке. А когда отсмеялись, Саншо продолжил:
— Не знали. Теперь будут знать. И искать. Отсюда нужно уходить. Прямо завтра с утра, а то может быть поздно.
— Надо прорываться на север, к нашему кораблю, — предложил сьер Вото, кивнув страусячьим пером.
— Где он нас ждет? — поинтересовался я.
— В Руане, в Нормандии. Дюк Нормандский сейчас в контрах с отцом. И людям Паука там не развернуться, — пояснил рыцарь.
— До Нормандии надо еще дотопать, — подал голос сержант.
Что удивительно, рыцари к нему прислушались, но одновременно посмотрели на меня; как на его сюзерена, наверное.
— Продолжай, — подбодрил я старого служаку.
— Это идти на север в земли дюка Орлеанского, который лишь вассален Пауку, а на деле суверенный сеньор. Можно пройти, если переправимся через реку Шер севернее Тура. Но дальше, думаю, что в вашей земле, государь — в Этампе и Немуре, которые принадлежат вам, как конту де Фуа, и вашей матушке, нас уже будут ждать люди Паука, которые возьмут этот ваш лен под опеку Луи. И как ни соблазнительно там запастись продовольствием, поменять коней на свежих и ваших людей взять в провожатые, но придется ваши земли обходить через Шартр. А это уже домен его величества Луи Одиннадцатого. Даже если пройдем дальше, то придется просачиваться мимо Лютеца…
— Теперь они его называют Париж, — подал голос паж Иниго де Лопес.
— Да хоть лошадиной задницей! — повысил на него голос сержант, затыкая непрошеного комментатора. — Дорога петляет через Монфор и Эвре — это все равно Лютец обходить по большой дуге. Либо по Сене сплавляться через весь город, что чревато опознанием и арестом. Предстоит тяжелый марш — чуть больше сотни лиг. — Тут он самодельным циркулем из щепочек показал маршрут. — Десять дней минимум, если все пройдет гладко. А у нас на руках лежачий раненый. Сильно не поскачешь. Клади все полмесяца. Найдут и перехватят. Еще и через реку Шер переправляться — это, во-первых, идти обратно, время тратить, а во-вторых, мосты для нас закрыты. Думаю, даже броды закроют. Они тоже первое что подумают — что мы будем прорываться к своему кораблю или в комте Этамп, где можем найти подкрепление.
— Не перехватят, — хвастливо заявил шевалье д'Айю. — Людей столько Паук не найдет, чтобы все перекрыть. Максимум что будет в заслоне — копье. К тому же у нас одна дорога — у него сорок.
— Дорог сорок, зато мостов и бродов единицы, — перебил его дон Саншо, сверкнув единственным глазом. — Как насчет того, чтобы переправляться вплавь? В доспехах. Нет желающих? Странно. На дворе тепло. Другие предложения есть?
— Если нас ищут на севере, то надо идти на юг и кораблем подняться вверх по Луаре до Клермон-Феррана. Там через перевал перейти у Пюи де Санси и сплавиться уже по реке Дордони до Бордо, — подал голос сьер Вото. — А оттуда уже и до дома рукой подать.
— Там нас на берегу Луары уже ищут жандармы Луи, — сообщил сержант. — Нас чуть не переняли, да сир вовремя надоумил заранее гербовые котты снять и наемниками прикинуться, что с контракта домой идут в Гасконь.
— Жандармы — это серьезно, — заметил шевалье, задумчиво взяв себя кулаком за подбородок. — Сколько жандармов было в Плесси-ле-Тур?
— Двадцать, — ответил дон Саншо, — не считая кнехтов при них. И в самом Туре вполне может стоять целая ордонансная рота. Может, даже не одна. Потому как эта двадцатка сменялась на скоттских гвардейцев, пока мы там гостили. — Саншо со злостью сплюнул себе под ноги, припомнив гостеприимство Паука.
— Если в городе рота жандармов, — заметил сержант, — то это сотня копий, в каждом — сам жандарм, три конных лучника или арбалетчика, кутюлье, пеший пикинер, оруженосец и паж. Возможно еще и валет. Итого восемь сотен воинов, не считая поднятого ополчения в городах. Даже десяток городских аркебузиров на мосту, прикрытых пикинерами, — это нам не преодолеть. Так что хватит им людей все дороги перекрыть. На север и на юг нам дорога заказана. Восток прикрыт рекой Шер. Остается только запад. К тому же граница Анжу неподалеку, а уже там власть неаполитанского ре.
— Мог бы Феб сражаться — прорвались бы, — согласно кивнул ему дон Саншо. — А так… Только и можем как мыши между метлами проскочить разбойными тропами.
— Если идти прямо на Анжер, то будет короче, и до границы — десять лиг максимум. Можно за один день проскочить. Дороги хорошие, — высказался шевалье. — Дождей не ожидается.
— А на этих дорогах нас и переймут, — кивнул сержант и протянул в сторону руку, в которую паж инфанта тут же вложил кубок с вином.
— Надо выслать ложного гонца, — сказал я. — Руан на Сене?
— Именно так, — кивнул шевалье, отчего три павлиньих пера на его берете затрепетали.
— Пошлем туда гонца с двумя письмами. Одно — на случай, если гонец попадется в лапы врагов, — в сумке. Другое, подлинное, — толково зашитое в одежду. Для капитана корабля.
— И желательно, чтобы гонец попался Пауку? — ехидно отметил сьер Вото.
— Нежелательно, — отринул я это тонкое предположение о подлости. — Но на всякий случай надо озаботиться заранее. Со всех сторон.
— Что в письмах будет? — Дон Саншо поднял бровь над здоровым глазом.
— В первом — то, что мы через две недели прибудем в Руан и чтобы капитан готовился к этому сроку отойти в Дувр.
— Почему в Дувр?
— Чтобы Паук об этом спрашивал своих советников, — улыбнулся я. — А у тех мозги трещали: при чем тут Англия в этом раскладе?
— А во втором письме?
— Немедленно сниматься с якоря и идти в Дувр.
Все удивленно уставились на меня.
— И там купить мне олова возов пять-десять, ну насколько у капитана денег хватит. Дома рассчитаюсь.
— А сами куда пойдем, по-твоему?
— На северо-запад, лесами к реке Луар. Она судоходна?
— Судоходна практически по всему течению. — Сержант, как заправский генштабист, выдал справку. — Впадает в Сарту, Сарта в Луару. День-два активного сплава — и мы в Бретани. Только вот на пути стоит город Анжер.
— А в Анжере будут нас ждать жандармы Паука? — предположил я, вопросительно глядя на старого вояку.
— Вряд ли, — уверенно ответил дон Саншо за сержанта. — Нет у него там власти. Это земли неаполитанского ре.
— Тогда пойдем на северо-запад — к Луару, как сказал дон Саншо: разбойничьими тропами. А там возьмем барку и проплывем по реке мимо Анжера, не останавливаясь в городе, — предложил я.
— На барке — долго… — протянул шевалье.
— Зато меня не растрясете. Барка мягко плывет. Сплавимся в Бретань до Нанта. А там наймем корабль до дома. Морем. В Биарриц, Сан-Себастьян, Бильбао или Сантандер. Как повезет. Денег у нас хватит?
— Хватит, — ответил дон Саншо. — Не хватит, так под мой вексель наши купцы дадут. Сеньор де Рец поможет еще мне. Нам бы только до его замка на Луаре добраться.
— Это который Рец? Маршал франков, победитель англичан? — уточнил я у него.
— Не бойся, Феб. Не выдаст и даже поможет. Мой отец с ним с Длинной войны дружен. С тех пор, как они не смогли от англичан отбить Жанну Орлеанскую. Он тогда у сеньора Реца в пажах ходил.
— Ну коли так, то нам прямой резон идти к реке Луар лесом, — подвел я итог совещания.

Глава 3
СКАУТСКИЙ ПОХОД ПО ВРАЖЕСКИМ ТЫЛАМ

После завтрака меня аккуратно уложили в носилки, подняли и закрепили их между двумя огромными конями — действительно гигантами, в холке почти два метра, — и все, что я видел по дороге с той верхотуры, находилось выше человеческого роста — небо, ветки и листья. А повернув голову набок — деревья, деревья и еще раз деревья. Не самое комфортное путешествие, я вам скажу. Больно однообразный пейзаж вокруг. Утомляет.
Шли медленно. Шагом. Лошадиным шагом. Да еще по старому лесу без дороги и даже без натоптанной тропинки среди толстых стволов с густым богатым подлеском. Настолько богатым, что вскоре отряд спешился и вел коней в поводу.
В современной Европе таких первобытных лесов точно уже не осталось. Да и в России все больше сталинские линейные лесопосадки встречаются вместо нормального леса. За таким первобытным лесом в двадцать первом веке надо было специально выбираться в глухой медвежий угол подальше от любого жилья. Чтобы стволы были не в два дециметра, а хотя бы по метру в диаметре. А тут они и того больше. Казалось бы, в таком лесу деревья должны расти друг от друга подальше, ан нет — чаща.
Коноводы мои, ругаясь, постоянно выискивали проезды для моего сдвоенного экипажа. И не всегда это было простой задачей — найти такой широкий просвет в толстых древесных стволах. Очень густые были дебри. И это в лиственном-то лесу, который я привык видеть больше в виде заброшенного парка.
После первого привала попробовали меня переложить по-другому. Пристроили носилки не между конскими спинами, а цугом. Прикрепили к седлам с боков по жердине и расположили на этих лагах носилки. Мое положение стало ниже, обзор шире, и оказался я после хвоста первого коня перед мордой второго, который все косил на меня фиолетовым глазом и, казалось, дружелюбно подмаргивал, пофыркивая. Но и в таком положении общаться мне было не с кем. Коневоды мои вымотались, и, кроме раздраженной матерщины, от них ничего добиться нельзя было, а весь остальной отряд представлял из себя гигантскую гусеницу, кольцами оплетающую вековые стволы деревьев и постоянно тыкающуюся во все стороны носом в поисках нормального проезда.
И какой-такой дурак завел нас в этакие дебри? Легче маршрута не нашлось? Я уже не говорю про интеллект инициатора этого скаутского похода по вражеским тылам. Не будем показывать пальцем. Ему и так стыдно.
После проведенной рационализации получилось еще хуже, чем было. Санитарный транспорт оказался хотя и намного уже, но втрое длиннее. С всеми вытекающими… Поэтому к обеду мы не прошли и полутора лиг. Как я понял, это еще по оптимистичным прикидкам.
Ну и растрясли меня, как ни береглись.
Но это не единственное, что меня раздражало. Наш караван жутко лязгал всеми возможными металлическими предметами, распугивая окрестное зверье, так что ни о какой секретности не могло быть и речи. Впереди нашего движения никак не кончался постоянный птичий скандал. Все, что могло, пищало, щелкало, хлопало, свистело и стучало. Ладно — сейчас, в этих дебрях, далеких от какого-либо жилья; но ведь и в самом дремучем лесу есть свои насельники — охотники те же, лесорубы, углежоги, браконьеры и преследующие их королевские егеря…
Меньше всего я опасался разбойников. Напасть на такой отряд у них кишка тонка, и заложить нас королевской погоне они не смогут по определению, так как никто не слышал, что за нас объявлялась награда. Нас так же тихо ищут, как мы от них улепетываем. Никому не нужен лишний дипломатический скандал в разветвленном потомстве Гуго Капета. В первую очередь — самому Пауку.
Утром мой паж, Иниго де Лопес, неожиданно вызвался быть нашим курьером в Руан. Пытались отговорить, но парня прочно потянуло на подвиги. Во имя меня, что характерно.
Отогнав всех от моего лежбища для большей интимности беседы, дон Саншо, сверкая единственным глазом, попросил меня пойти навстречу молодому человеку, приуготовлявшемуся к принятию рыцарского сана. Где еще юному дамуазо найти подвиг при дворе принца? Всех благородных девиц нестрогого поведения он уже и так покорил, что в Виане, что в Помплоне, что в Беарне. Да и в Плесси-ле-Тур также не терялся среди придворных дам короны франков. Но тут еще с какой стороны посмотреть, кто кого соблазнял. А вот воинских подвигов ему за четыре года пажеского служения так и не выпало. И в последнее дело прикрывать нас его не оставили. А тут такая оказия… Как ее упустить юному честолюбцу?
— Уговорил, речистый, — принял я наконец решение. — Отпустим сего благородного юношу, но не одного. Дадим ему в сопровождение опытного и прожженного жизнью стрелка. И самых резвых коней. По два на брата, чтобы могли менять лошадей на ходу, не переседлывая, а только перебрасывая седельные сумки. Так и скорость у них будет выше, чем у любых их преследователей.
Дон Саншо с этими доводами охотно согласился.
Поставили пацанчика пред наши светлые очи. Хотя чего там пацанчика — в четырнадцать лет тут уже все совершеннолетние, половозрелые и дееспособные. Таких тут не только в бой бросают, но и женят уже напропалую. У особо одаренных в этом возрасте уже свои дети есть.
Посвятили Лопеса по сокращенной программе в оруженосцы и пообещали в случае успеха его безнадежного предприятия обязательно посвятить в рыцари, точнее — в кабальеро. Не в обиходе тут немецкий термин «риттер».
Как у него вспыхнули при этом глаза — надо было видеть! Огорчился он только тем, что к нему приставили няньку — опытного конного стрелка из Беарна. Но против того резона, что молодому дворянину путешествовать хотя бы без одного слуги по местным дорогам неуместно, возразить ему было нечего, и он нехотя согласился.
— Они все там такие в Лойеле упертые, — констатировал дон Саншо поведение моего пажа, когда тот ушел собираться в дорогу. И добавил: — Баски… — Как будто этим словом все сказано.
Сержант к заданию подошел ответственно и выбрал пажу в сопровождающие надежного, на свой взгляд, человека. Лет тридцати пяти. С рожей такой продувной бестии, что я понял: мальчишка будет под надежным присмотром.
— Если вы, сир, разрешите ему по возвращению домой жениться, так он для вас в лепешку расшибется, — шепнул мне на ухо сержант.
Я пообещал. Лишняя морковка перед мордой ослика никогда еще не мешала успешному завершению любых дел. Тут главное — людей не «кидать», и в конце пути эту морковку исполнителю все же скармливать.
И до ручки допустил заранее мне благодарного воина — облобызать мои пальцы. Неприятное ощущение, неожиданно.
А вот то, что посвященных в эту миссию слишком много — мне было не по нутру. Я бы предпочел, чтобы об этом знали только я и курьеры. В крайнем случае еще дон Саншо. Но что сделано, того не воротить. Будем надеяться на отсутствие предателей в наших рядах. Все же феодализм на дворе, и присяга — еще не пустой звук. И в Бога люди пока еще искренне веруют. Пресловутый страх Божий имеют. По крайней мере, на уровне исполнителей.
Напоследок я устроил Иниго экзамен на предмет, куда он спрячет тайное письмо. Именно на себе, потому как лошадей и багажа своих он может по пути лишиться не по своей вине. И забраковал все им предложенные варианты.
Потом послали его это письмо прятать на себе в кустах, так чтобы никто этого не видел, а лучников по очереди обязали его обыскивать. Нашли все, кто искал, куда бы Лопес этот пергамент ни прятал. Даже подкладку сапог осмотрели. И каблуки.
Пришлось тайное письмо делать по размеру маленьким, плоским, без восковых печатей и прятать его под распоротую союзку в сапоге, которую потом стрелок аккуратно зашил. Это место никто не догадался осмотреть.
После чего решили, что курьер к подвигу готов, и разъехались без долгих прощаний.
Мы всей кавалькадой — тайком на запад.
Иниго со стрелком открыто, ни от кого не скрываясь, — на север.
Легенду курьеру особо выдумывать не стали, памятуя о том, что чем меньше лжи, тем меньше врать. А чем меньше врать, тем меньше путаться в показаниях. И соответственно забывать то, что раньше наврал. Молодой небогатый нобиль из Басконии ищет места при дворе герцога Нормандского, куда и направляется. К чему имеет рекомендательное письмо от герцогского дома Кантабрии, на собственное натуральное имя, что характерно. С подлинной гербовой печатью дона Саншо. А посему весь свой груз им со стрелком пришлось забрать с собой, хотя это теоретически и уменьшало среднюю скорость их похода. Но иначе бы вызывало лишние подозрения. Мы даже шатер им отдали для достоверности.
Уезжал от нас де Лопес просто счастливый, с душой, поющей «о доблестях, о подвигах, о славе».
Мы же, оставшиеся, в отличие от него, топтали турский лес в поте морды и с разной степенью угрюмости.
В обед поели кулешика из незнакомых мне злаков с копченостями. Запили травяным чаем с остатками хлеба. Однако скудно питались господа рыцари и принцы. Охренеть как скудно. Чуть ли не казацкой саламатой.

Целый день через лес били ноги практически без остановок, форсируя многочисленные ручьи и пару узких лесных дорог, на которых даже две телеги не разъедутся. Обходя стороной редкие в этих местах деревушки, встали на ночевку в самой чащобе уже впотьмах.
На северо-запад пробиться нам не удалось, так как наскочили на лесорубов, которые охотно нам рассказали, что, если поедем дальше прорубленной ими просекой, уткнемся в шато барона де ла Вальер, помощника турского ловчего — графа де Монсоро, и что в посаде при этом замке есть вполне приличный постоялый двор папаши Гоше.
Если верить карте, то мы оказались где-то в семи лигах от столицы королевства франков — города Тура или в шести от шато Плесси-ле-Тур — резиденции короля Луи, по-латыни — Людовика, номер одиннадцатый, только несколько в сторону. То есть от Паука мы совсем не отдалились, несмотря на то, что интенсивно прошагали целый день по лесистой пересеченной местности практически без отдыха. И это было обидно.
Пришлось уходить от добродушных лесорубов в указанном ими направлении, чтобы не вызвать лишних подозрений и перетолков среди местного населения.
Отзывчивые люди эти лесорубы; хотя, попадись мы им в меньшинстве, тут еще бабушка надвое сказала, как бы мы разошлись. Вокруг такая глухомань, у нас с собой хорошие кони и куча ценных вещей напоказ, а нравы в этом веке простые до безобразия.
Шли сначала по просеке, а потом, когда лесорубы скрылись из глаз последнего нашего всадника, свернули, ориентируясь по солнышку, на запад, в девственный лес. И через лигу, забравшись в самую несусветную глухомань, встали на уютной полянке для краткого отдыха, который неожиданно оказался долгим. Не могли же мы уйти без собственных разведчиков, которых сами же послали выведать удобные для нас пути…
Высланные вперед разведчики выяснили, что шато помощника турского ловчего нам никак не обойти. Несмотря на то что Луи Одиннадцатый давно забросил охоту как развлечение, егерей в штате его ловчего все равно должен быть полный комплект. А егеря в лесу — это вам не железные болваны на железных конях, цепляющиеся за все ветки по дороге длинными дрючками. Посему за благо посчитали быстрее убраться подальше от замка такого опасного королевского придворного с его лесным спецназом.
В моем положении — в носилках, когда даже лишней фразой перекинуться не с кем — просто несподручно, оставалось только думать о том, как все тут знакомо вокруг и в то же время не похоже на то, что я изучал. Тот же Паук, по нашим учебникам и монографиям, сидел в Плесси-ле-Тур мрачным затворником, общаясь только с астрологом, брадобреем и палачом, и совсем не был расположен к активной придворной жизни, а тут совсем наоборот — пышный королевский двор с кучей на все готовых фавориток и забавными шутами. И конечно же интригами. Но все вокруг упорно называют его затворником исключительно потому, что по другим местам он не ездит. Даже в соседний Тур не выбирается. В эту-то эпоху бродячих королевских дворов… Загадят придворные один замок — и едут в другой. Пока пять-шесть замков поменяют, слуги уже первый отмыли до готовности к эксплуатации. Так и кочевали европейские монархи.
Карта опять же оставляла у меня стойкое ощущение чего-то неуловимо иного, отличного оттого, что я видел раньше. Но чувство это было неоформленным — не был я специалистом по истории этого региона. По разным там германиям я бы еще понял, в чем фича, а тут… Зацепило только то, что королевство Кастилия и Леон на севере Пиренейского полуострова не имело выхода к морю. И это всего за десятилетие до экспедиции Колумба. Галисия, Астурия и Кантабрия отмечены как самостоятельные княжества. Вон кантабрийский инфант со мной по лесам Турени шляется, а не в Эскуриале покоряет сердца строгих мадридских красоток, которые с легкостью могут обнажить грудь, но никогда не покажут вам щиколотку. Впрочем, и Арагон закрашен на этой карте совсем другим цветом, а он-то тут с Кастилией — федеративная монархия, как и в изучаемой мной истории.
Страна Басков вроде пока никому не принадлежит, так как тоже была выделена особо. И страны-то как таковой нет. Есть три отдельные самоуправляемые территории: Алава, Гипускоа и Бискайя. Но это баски, они всегда были не под властью, а всего лишь под сюзеренитетом то наваррских, то кастильских королей. Только в девятнадцатом веке Испания стала наступать на их древние свободы. Окончательно их отобрал каудильо Франко лишь в середине века двадцатого. А ведь именно баски дали основной кадровый состав моряков, навигаторов, капитанов и адмиралов испанского флота. В том числе и для важнейших экспедиций как Колумба, так и Магеллана, обеспечив Кастилии и Арагону рывок в мировые державы. Другое дело, что открывшиеся им возможности испанцы благополучно спустили в канализацию, истратив доставшиеся им тонны золота на войну, войну и… войну. И вместо того, чтобы развивать собственную страну, взрастили себе конкурентов неумеренным импортом. Попутно устроив «революцию цен», обесценив это золото, нескончаемым потоком вываливаемое ими на Европу.
Если тут все так, как указано на этой карте, то это дает мне некоторый простор для импровизаций. Уточнить бы только, когда эта карта составлялась. Может, ее сведения давно уже протухли.
Ужинали без хлеба, который тривиально кончился, но никто не роптал. Однако и веселья обычного у вечерних костров не наблюдалось. Устали люди от лишений. Хотя, на мой русский взгляд, лишения еще даже не начинались.
На совете командиров решили: с утра идти прямо на запад и не блукать больше понапрасну в этом непроходимом царстве Берендея. Утомительно потому что. А мы только в самом начале нашего анабасиса. Нельзя выдыхаться на старте.
А насчет карты дон Саншо меня успокоил: рисовали ее всего полтора года назад надежные картографы.
Не стало для меня большой новостью и то, что королева Кастилии Изабелла Католичка уже засылала в Гернику своих эмиссаров с предложениями к баскам о сюзеренитете — это было мне и так известно, только я думал, что там давно все у них срослось. Дон Саншо эту информацию подтвердил, что пряников кастильцы местной старшине наобещали под священным дубом больше, чем моя регентствующая маман, которая у меня оказалась прижимистой. Понять ее можно — в тридцать восемь лет тут женщина считается старухой, и любовники обходятся с каждым годом все дороже. Земель и крестьян на раздачу, как у Екатерины Великой, в Наварре лишних нет. Опять-таки: понять женщину можно, а вот простить…
— Но окончательного решения старшины Басконии пока не приняли. Так что думать надо, Феб, думать, — внушал мне дон Саншо. — А то разорвут наши страны кастильцы, выйдут к морю в Бильбао и слопают нас поодиночке. Изабелла даже не подавится. Особенно после того, как они соединились в унию с Арагоном. Одно успокаивает — не всем это нравится там. У них самих.
— Прав ты, сказать нечего поперек, — согласился я с инфантом. — Сначала вы, потом мы. К тому и идет, если не сопротивляться. Разорвут на части. И Паук в стороне не останется — оттяпает все мои земли севернее Пиренеев. А Арагону достанется все, что южнее хребта.
— Ну вот… — улыбнулся дон Саншо. — Ты прекрасно все стал понимать. Теперь отдашь за меня сестру замуж?
Я подумал для вида и согласился. Союзники в данном раскладе лишними не бывают. А у меня их, кроме Саншо, пока никого и нет. Даже армии и флота.
— С одним условием: только после того, как ты мне дашь вассальную присягу за свои земли. И войска.
— Воевать-то с кем собрался? — удивился кантабрийский инфант.
— Воевать — нет. А вот давить некоторых — да. Иначе меня самого в Наварре прирежут или отравят. Пока их маман на себя отвлекает, а вот как я сяду сам на трон в Помплоне — года не пройдет. А ты в таком разрезе — следующий на заклание, зять мой. Учти. Титул принцессы Вианской к Каталине перейдет. Так что после меня первый претендент на наваррский трон будешь ты. И травить мои рикос омбрес будут уже тебя.
Саншо озадаченно почесал висок около здорового глаза.
— Платить будет чем? — неожиданно спросил он, имея в виду войска.
— Найду, — ответил я твердо. — На наваррских инфансонов у меня надежды нет.
«Куда я денусь, — подумал я мрачно, — найду деньги, пусть даже церковную кассу придется ограбить, иначе мне на том свете любое злато-серебро без нужды».
— Тогда из Нанта плывем сразу в Сантандер, — завершил Саншо нашу сделку. — Говорить будем с моим папашей о свадьбе. Кстати, где ее играть будем?
— В Сантандере, — решил я, — подальше от моих любителей арагонского всевластия нобилитета. Так, по крайней мере, они будут у тебя в гостях. Соответственно сократятся в наглости.

Ранним утром арбалетчики подстрелили пятнистую косулю, неосторожно выскочившую прямо на наш бивуак, и все утро прошло в пожирании свежего жаркого, которое жрали недожаренным, с кровью и сукровицей, капая с рук прозрачным соком и урча от удовольствия, — совсем как дикие англяне. Да и что там той косули на два десятка голодных организмов в полном расцвете сил?
Удачливый стрелок мною был премирован серебряной монетой, что вызвало нездоровый ажиотаж среди остальных кнехтов и прочих пахоликов. Все моментом засобирались на охоту, и только дону Саншо удалось своим авторитетом пополам с пинками восстановить порядок и какое-то подобие дисциплины. После чего он мне сделал замечание, но так, чтобы другие не слышали:
— Феб, прошу тебя, не сори деньгами. Добром это не кончится.
Так что в поход мы собрались только ближе к полудню.
После мясного разговения свежей убоиной всем шагалось намного бодрей, хотя лошадей пришлось вести в поводу. Снова через мою голову полетели задорные соленые шутки. И это было хорошо. Как мало порой надо людям для счастья.
Наплевав на секретность, только обойдя лесом деревню Нуайн, вторую половину дня, не напрягаясь, шли верхами по удобной торной дороге между хлебных полей, переходящих в ухоженные виноградники, отвоеванные местными жителями у леса.
Ветер гнал багровые предзакатные тучи. Солнце уже медленно ползло по верхушкам деревьев, и его красные лучи дробились в ряби рукотворного пруда, окрашивая сказочными оттенками каменные стены древнего замка, замаячившего перед глазами.
Спросили попавшегося навстречу виллана, гордо восседавшего на пустой двуколке, запряженной большим беломордым ослом, что это за поселение, и получили обстоятельный ответ вместе со снятым головным убором и поклоном:
— Шато Боже   ан Анжу, ваши милости.
— А кто в нем хозяин? — осведомился сержант о главном.
— Его милость старый барон де Меридор, который потерял ногу в битве при Форминьи. Он всегда рад гостям.
Слава Создателю! Мы уже в Анжу! Не в Турени. Здесь — удел, а не королевский домен. Тут нет власти жандармам Паука. Зато работает закон гостеприимства между благородными людьми.
Не то чтобы нам очень хотелось навязаться на ночлег именно в этот замок, но скорее всего всем нам, несмотря на теплое лето, просто до смерти надоело шастать по лесам аки диким зверям и спать на голой земле. А больше всего мы просто надеялись на свою удачу.
Отпустив селянина дальше катить по своим делам, дон Саншо, перекрестившись и прочитав короткую молитву, повел отряд к крепостным воротам.
— У нас хоть есть рог, продудеть хозяевам перед воротами? — громко спросил я со своего скорбного ложа, припомнив некие правила рыцарского общежития из романов Кретьена де Труа.
— Найдется, — ответил мне Саншо, подмигнув единственным глазом. — Или я не кабальеро?
Вперед кавалькады коротким галопчиком выскочил кто-то из его кнехтов, на ходу выдувая из рожка что-то похожее на рев раненого при случке марала.
Конь трубача уже вытанцовывал копытами по доскам моста через ров, когда над воротами между зубцов стены на забрале соизволила появиться мятая харя в кольчуге и широкополом шапеле. Опираясь на короткую алебарду, эта фигура гнусно вопрошала трубача с высоты надвратной башни:
— Кого это дьявол сюда принес на ночь глядя!
Высокое гостеприимство.

Глава 4
КОЖАНАЯ ФЛЕЙТА

Странные какие-то ощущения стали меня посещать. Вроде все это я видел: и на видео, и многое — вживую. Камни и камни, вызывающие отклик только своей стариной, исторической патиной, так сказать. А тут все новье — меньше полувека прошло, как построили. А вот… Восторг какой-то в душе появился, когда проезжали воротным туннелем и надо мной висели окованные зеленой уже медью концы защитной решетки.
А когда с носилок снимали, попалась на глаза хорошенькая девчонка с озорным взглядом из-под красного чепца — и все…
Поплыл.
Казалось бы, с чего? От первой же молоденькой бабенки, увиденной на этом свете. Даже цвет глаз не заметил. Нет, определенно гормоны моего нового тела стали давить на мои старые мозги. Хотя, если по правде, то и мозги органически у меня тоже новые, в них только сознание старое засело. Казалось бы, бихевиоризм чистой воды, но тут вам не там.
Микал с Филиппом, поставив мою тушку вертикально, потащили ее осторожно… Хотел сказать — в донжон, но в этом замке донжона-то и не было. Совсем. Был настоящий дворец. Не Петергоф, конечно, но и не мрачный утилитаризм сурового Средневековья. Вот так вот, поменялись времена в центре Франции, хотя с конца Столетней войны прошло меньше полувека. Однако что-то подобное квадратной башне имелось, в четыре этажа пробитых окон и еще в один мансардный этаж рядом со стрельницей под острой крышей. И от этой башни длинной частью буквы «Г» шло крыло поздней постройки в два высоких этажа, каждый в полтора этажа башни, если не выше. И под высокой крышей — еще фронтоны треугольные с такими же высокими застекленными окнами, как и внизу. Гляди-ка, богато тут живут и не боятся уже войны.
— Идите за мной, ваши милости, — прощебетала девушка. — О ваших людях и лошадях позаботится Гастон.
Тот, кого звали Гастон, низко поклонился нам, сорвав с головы полосатый вязаный колпак.
А девушка, развернувшись, пошла впереди нас, крутя попкой и колыша пышные юбки.
Филипп аж вздохнул резко носом, со свистом так, чуть меня не уронив. А вот Микал с другой стороны даже виду не подал. Умеет юный ловелас уже справляться с гормонами, несмотря на молодость. Плюсик ему на будущее. Я и сам тут, несмотря на травму, возбудился не на шутку. А вроде как запакована девочка от головы до пят в кучу материи, но простору для воображения — море.
Обогнавший нас дон Саншо что-то сказал девчонке вполголоса, и она тут же сменила направление, и через низкую дверь в башне мы попали во влажную атмосферу большой замковой кухни, где тусклые светильники радовали обильными золотыми зайчиками от надраенных до зеркального блеска медных поверхностей поварской утвари.
Меня усадили на грубый трехногий табурет около большого выскобленного стола, и Микал, не теряя времени, стал смачивать мои повязки на голове.
На столе появились котелки с горячей водой. Цирюльник сьера Вото, встав напротив меня, демонстративно мыл свои руки с чем-то непонятным, не похожим совсем на мыло, но явно его заменяющим. Встал так, чтобы я это действие видел. Это меня порадовало откровенно. Понимают — не понимают, но сказанное исполняют. Уже хорошо. Есть база под будущее прогрессорство и надежда на светлое будущее.
Впрочем, на самой кухне — относительно чистой, — несильно так, но все же пованивало помоями и стухшей кровью.
Повара с поварятами раздували большую дровяную печь, щипали и разделывали каких-то пестрых птиц, ставших первыми жертвами куртуазного гостеприимства. Причем что повара, что поварята — все были мужского полу. Ни одной женщины, кроме той пейзанки лет семнадцати, что нас сюда привела и встала около дверей, не отсвечивая, но любопытствуя. Длинные — ниже щиколоток, серые юбки, утягивающий фигуру черный шерстяной корсет со шнуровкой на небольшой груди, белая рубашка с широкими рукавами в присборку и красный чепец. Истоки цветовой гаммы коллекций кутюрье Валентино.
Помню, еще в школе, когда обсуждали музыку «Beatles», Маня Бернгольц, мечтающая после школы поступить в консерваторию, выдала неожиданное мнение:
— Хорошо им там, в Англии, — у них «Могучей кучки» не было.
Удивление всей компании было безмерным. При чем тут группа классических русских композиторов и современная музыка ливерпульской четверки? Маня пояснила:
— Музыка Битлов вся пронизана английскими и шотландскими народными мелодиями. А у русских все это богатство давно стибрили и стилизовали композиторы девятнадцатого века. Нам ничего не оставили.
Вот и я сейчас подумал, что кутюрье Валентино нашел свой Клондайк в народных костюмах Средневековья, пока все остальные дизайнеры шерстили в поисках идей сто раз перепаханные рококо с барокко.
Девушка с любопытством смотрела, как мне мочат голову, а потом отдирают повязки с моих золотистых волос, давно превратившихся в тусклую паклю.
Глаза у нее были светло-карие, ореховые. Нос пуговкой на треугольном лице и яркие красные губы, свои — без помады. Верхняя губа несколько пухлее нижней. Руки свои она держала под передником — той же материи, что и юбки, который подвязан был только на поясе.
Ну вот… Начали отдирать повязки, и мне стало совсем не до баб.
Перед этим вина налили, но толку с этого кислого сухаря как анестезии никакого: не водка даже и тем более не спирт.
Досмотрев до конца всю экзекуцию, которой тут называют смену повязки, и насладившись тем, как я все это стоически терпел, девушка ушла.

Ужин подавали во вполне современном — для конца пятнадцатого века, естественно, — банкетном зале, в котором не дуло, были в наличии остекленные окна и на полу (вместо соломы на камнях) лежал нормальный штучный паркет, натертый воском. Стены зала совсем не имели украшений в виде знамен и оружия, а были завешаны восхитительными гобеленами на тему охоты. И вот ведь какая штука — ни одного с религиозным сюжетом. Я так понял, что это потому, что апостолы рыбалкой увлекались, судя по Писанию, а не охотой.
Длинный стол под льняными скатертями, хозяин которого сидел на одном конце, хозяйка — а ею оказалась та самая девчонка, которая нас встречала, — на другом. Я около хозяина, так как мое инкогнито — а хотел я скромно представиться графом Бигоррским, спалили мои же присные с первых фраз разговора, раздувшись от собственной важности и близости к короне. Дона Саншо посадили около хозяйки как второго феодала нашей иерархии. Остальные — по чинам. Таким вот образом образовалось в середине этого длинного стола много пустого места. Со мной — рядом с бароном, — сидели Филипп и шевалье д'Айю, около хозяйки — сьер Вото.
Микал прислуживал мне, пажи — своим рыцарям. Остальных охватили сервисом местные слуги. Шевалье д'Айю, к примеру, пажа с собой в поход не взял — мал больно.
Сержант харчился где-то в другом месте с кнехтами.
Мне, как болезному, уступили темного дерева неудобный прямой стул с высокой спинкой и прямыми подлокотниками — скорее трон, украшенный затейливым гербом неаполитанских королей. Откидываться на спинку этого чуда мебельного искусства было очень неудобно. Но я это должен был почитать за честь. Хозяева старались угодить царственной особе, раненной в неравном бою. Даже сесть за стол мне пришлось первому, несмотря на старость хозяина и его увечье — этикет, его маман. Хорошо, что удалось отбрыкаться от места хозяина за столом. Хотя это и заняло больше десяти минут расшаркиваний и плетения словесных кружев.
Стол освещался ярко горевшими и распространявшими сладковатый запах воска свечами в массивных подсвечниках. Просто островок цивилизации посередине косматой Галлии. Еще бы — мне в куверт подали вместе с ложкой огромную серебряную двузубую вилку, которой можно было насмерть забодать целого барана. И на каждого едока поставили по серебряной тарелке размером с баклер. Ну а нож, как исстари повелось, у каждого должен быть свой — пришлось доставать мой понтовый кортик.
Все было готово, но к еде не приступали. Оказалось, ждали только замкового капеллана, который по старости своей всегда опаздывал. Даже на этот раз, когда в замке такие высокопоставленные гости — я и Саншо.
Наконец и святой отец пришкандыбал, поддерживаемый под руки двумя подростками. Седой старик, которому из-за обширной лысины не было нужды выбривать себе тонзуру, но с гладко выбритым подбородком. В некрашеной холщовой рясе, подпоясанной веревкой. Показалось даже, что он босой, но пришаркивающий стук деревянных подошв информировал, что нет, обутый. На босохождение его святость не распространилась.
Сел падре к середине стола, где было много свободного места, и неожиданно громким, хорошо поставленным голосом прочел молитву, освящающую нашу трапезу.
Сам он ел очень мало и медленно, но вино пил.
Вслед за капелланом и остальные поспешили утолить первый голод.
— Это загородный охотничий домик дюка Анжуйского, — просветил меня хозяин, неловко пытаясь за мной ухаживать. — Я же тут только кастелян. Так что считайте себя гостями самого господина дюка, который у нас еще и неаполитанский ре. Вы под его защитой, хоть он и кузен Турского затворника.
Это фраза означала, что здесь нас будут защищать даже от целого войска французского короля. Только вот кем? Тем десятком инвалидов, которых мы видели в замковом дворе? Так что в ответ я только буркнул:
— Я тоже его племянник, что не мешало его людям напасть на меня прямо во дворе Плесси-ле-Тур.
Подали очень хорошее красное вино, почти черное, на вкус сорта каберне. Местное вино, как заверил хозяин, из замковых подвалов.
Общаясь как-то с археологами, я узнал, что самый древний сорт винограда в Европе — именно каберне-фран. Определили это по косточкам, прикипевшим к донышкам античных амфор. Но именно анжуйское каберне мне очень понравилось. В меру терпкое, в меру кислое, хорошо выдержанное. О чем не преминул сообщить хозяину — ему приятно, и я не кривлю душой.
— Мой принц, — польщенно улыбнулся барон щербатым ртом, — мне приятно слышать вашу похвалу, так как в давильный пресс и бочки я всю душу свою вложил за прошедшие тридцать лет. Видели бы вы, что тут творилось на виноградниках после Длинной войны… — махнул он рукой. — Мне пришлось новую лозу сюда возить из Бордо и Бургундии.
— Давайте за это и выпьем, — предложил я тост, — за гостеприимного хозяина этого славного местечка! И его прекрасную хозяйку!
Все подхватили здравицу, хотя вряд ли расслышали наш разговор.
— Я вам в дорогу дам бочонок этого вина, — пообещал польщенный кастелян, — раз оно вам так понравилось, ваше высочество. Ему шесть лет выдержки, и оно на пике зрелости. Ваше здоровье!
Ох, не напиться бы мне сегодня до неприличия: старое вино очень коварное. Это я еще по первой поездке в Болгарию помню.
— Здесь давно уже нет никакого привозного вина, — просвещал меня в местные реалии старый барон, хорошо так отпив из большого кубка. — С тех пор как тут закончилась всякая куртуазия с отъездом Рене Доброго в Прованс, где его в прошлом году и прибрал к себе Господь. Нынешний же дюк, Шарль Мэнский, сиднем сидит в Анжере за стенами крепости, и после смерти жены даже не помышляет о веселых праздниках с жонглерами и музыкантами. Да и нет их тут — все укатили в Прованс вслед последнему царственному трубадуру Рене. Так что мы вряд ли сможем развлечь вас подобающе вашему сану, — поклонился мне барон, слегка привстав со стула.
— Мне сейчас не до развлечений, как видите, господин барон, — поспешил я его успокоить, указав пальцем в повязки на голове.
Иначе бы я точно остался без ужина, выслушивая бесконечные сожаления от старика. А слюна уже выделилась, как у собаки Павлова, при взгляде на многочисленные блюда, которые вереница слуг все ставила и ставила на стол. Хотелось жрать, а этикет требовал от меня отведать по маленькому кусочку от каждого блюда, и лишь потом выбирать, чем насыщаться. Микал меня заранее предупредил о такой засаде. Тяжела ж ты, шапка Мономаха!
Всего-то от каждого блюда по маленькому кусочку, а в итоге облопался, как паук мухами. Микал расстарался и все подтаскивал мне новые и новые блюда на пробу, походя отпихивая от моей особы местных слуг. А блюд этих на столе приготовили и расставили, как на роту голодных матросиков с острова Русский. Но не пропадет ничего — все доест многочисленная дворня в замке.
Каплуна я совсем не распробовал, чем он так особо от обычной курятины отличается, хотя и отъел от него приличный кусок; бройлер и бройлер, только зажаренный на вертеле. Я на каплуна специально налег потому, как с ним особые воспоминания связаны. В Перестройку это было. Заглянул я как-то в пафосный супермаркет из новых, который не для всех. Но и в них всегда можно было найти продукт, который был бы дешевле, чем в демократических магазинах. И вижу надпись «каплун» и — для особо одаренных, ниже расшифровка: «французский петух». Купил. Цена была средняя, а вот тушка — очень большая, с гуся так размером, только в груди пошире. Жена этого каплуна варила-варила, варила-варила, а он, стервь такой, — все жесткий и жесткий, не укусить даже. Не выбрасывать же… Заморозили и долго еще всей семьей питались куриным салатом, натирая каплуна в него на терке. Жена сказала, что это ни хрена никакой не французский петух, а самый настоящий «дикий кур».
Пулярка также ничем не отличалась на вкус от венгерских кур в целлофане. Разве что соусами. Те были разнообразными и выше всех похвал.
Лебедя я даже пробовать не стал, несмотря на все украшения этого блюда — жесткая очень птица.
Как-то в археологической экспедиции лебедушку поймали и схарчили — студентами еще. Начальник нас не кормил, а выдавал по рубль двадцать в день на питание. А ближайший магазин был за тридцать километров. И мясо в нем было в продаже не каждый день. И транспорт экспедиционный ходил в тот поселок как хотел, никого не предупреждая. Вот мы и подвиглись на охоту силками у ближайшего болота. Первой такой добычей стал лебедь. Потом мы их из силков выпускали — нехай летает, птиц железобетонный.
В Европе лебедь считается «царской птицей» — остальным даже жрать вроде как запрещено ее. В Англии до сих пор ежегодно лебедей поголовно отлавливают и кольцуют — собственность королевы, едрить ее налево. Сама не ест и другим не дает. Но тут, видать, сготовили анжуйцы лебедушку спецом для меня как члена королевской семьи. Я вот его не ел — так, на децил попробовал, а остальные собутыльники сточили диковинку целиком, едва не с костями. Понятно: когда еще выпадет такой случай, а тут и похвастаться на будущее всегда есть чем: «с принцем лебедя едал!» Типа нашего советского: «да мы с ним пили».
Вот паштет из дичи меня очень порадовал тонким насыщенным вкусом, и куриная печенка, приготовленная особым образом, по-анжуйски, хорошо пошла по пищеводу.
Ну и, конечно, фуа-гра, куда же без него. Пришлось показывать себя патриотом (выяснил по дороге, что по отцу изначально я из рода Фуа, из первых графов Шарлеманя), хотя эту циррозную и чрезмерно жирную гусиную печень я и в прошлой жизни не очень-то жаловал. И совсем не из-за ее дороговизны — просто на вкус не нравилась. Но тут меня удивили тем, что сделали это блюдо из утиной печенки. Пришлось попробовать из чистого любопытства — монопенисуально, как говорят врачи в двадцать первом веке.
Зато мальки угря в рассоле оказались просто божественными на вкус. Особенно под молодое белое вино сорта сира  .
Сыров на десерт слуги приволокли более двадцати сортов, но сыр «морбье», удививший меня поначалу тонкой прослойкой натуральной золы, затмил их все. Удивительный, неожиданный для сыра сливочно-ореховый вкус. Я от него никак оторваться не мог, особенно под хорошее вино. Все отколупывал и отколупывал помаленьку перед каждым глотком.
В общем, оттянулся я за все свое полуголодное существование в этом времени, и в опочивальню меня опять пришлось под руки волохать. Ладно, я же раненый. Мне простительно и слабость показать.
Ночевал на огромной кровати под балдахином на витых позолоченных столбах, на которой человек десять в ряд можно было положить. Произведение явно не мебельщика, а архитектора.
На настоящем шелковом белье.
Весь грязный на всем чистом. Апофеоз роскоши.
Умыться на ночь мне даже не предложили — на столике только оловянный кубок и серебряный кувшин вина. Но у меня уже не было никаких сил что-то еще требовать.
Зато ночную вазу под кровать мне поставили серебряную, с чеканкой. Руку оттянула, какая была тяжелая. Я ее минут десять вертел — разглядывал, пока огарок свечи не оплыл совсем. Музейная вещь. Вряд ли этот пафосный ночной горшок дожил до наших времен; скорее всего перечеканили его на монеты в революцию или при Бонапарте. В лучшем случае пылится теперь в дальнем запаснике Лувра. Что в принципе одно и то же — никто его не видит. А классный ювелир над ним старался. Очень близко по стилю к школе Бенвенуто Челлини, но, возможно, это один из тех настоящих образцов, от которых великий маэстро отталкивался в своем творчестве. Сам же намекнул в мемуарах о том, что в молодости занимался фабрикацией так называемых «антиков», якобы оставшихся от Древнего Рима. Один из них я и держу в своих руках; возможно, что действительно древнеримский. А Челлини еще и не родился даже.
Свеча погасла.
Все — спать.

Ранним утром, осознавая себя варваром и культурным преступником, едва продрав глаза, я все же свершил акт дефекации в серебряную ночную вазу. Да простят меня потомки. Никогда не понимал японского кайфа: годами копить деньги, чтобы один раз намылиться в золотой ванне.
Кстати о ванне… Где этот самоназначенец Микал? Вот когда надо, то его нет.
Подавляя естественную брезгливость, напялил на себя грязное заскорузлое, пропахшее потом и костром белье и остальную одежду, из которой я не вылезал уже несколько дней, ибо других носильных вещей у меня не наблюдалось. Причем пришлось-таки повозиться, разобраться и понять, что к чему крепится, где завязывается и как все это одевается. Историку это оказалось проще, чем обывателю, а музейщику легче, чем историку. Но времени это заняло уйму.
Раздраженный, с яростным желанием найти Микала и оборвать ему уши, я попытался выйти из помещения. Быстро же вживаюсь в роль «государя», особенно с похмела. Голова болела, а вино у прикроватного столика за ночь выдохлось в открытом кувшине, и на роль алка-зельцера совсем не годилось. К тому же курить хотелось до одурения, что настроения также не поднимало.
Дверь с первого раза открыть не получилось. Заронился в душу подленький страх, что меня коварно провели, как маленького: напоили и заперли. И теперь к Пауку летит гонец с вестью о том, что я — вот такой весь из себя красивый, прямо Аполлону подобный Феб, — только и дожидаюсь в шато Боже его жандармов, которые с удовольствием свезут меня в сырые подвалы Плесси-ле-Тур.
Но серьезно испугаться не успел, так как дверь внезапно немного поддалась и даже стала ругаться чем-то похожим на знакомый мне русский мат.
Микал, полностью одетый и вооруженный — даже с взведенным арбалетом, — спал на полу, перекрыв собой доступ в мою опочивальню.
Тут же находился еще один деятель — бодрствующий арбалетчик в полном вооружении, который стоял около лестницы. Арбалетчик вновь красовался желтой коттой с моим гербом, как виконта Беарнского. Видать сержант уже отменил мое распоряжение о маскировке как устаревшее.
— Бдите? — строго спросил я их, сам внутренне ликуя.
— А то… — отозвался сонный Микал, вставая с пола. — Дюка Аласонского, когда он был ваших лет, пленили в битве при Вернейле. Выкуп потребовали чудовищный — двести тысяч золотых. Его роду пришлось продать практически все свои земли, включая даже фьефы, и влезть в неоплатные долги. Мы не можем так рисковать вами, сир. Наварра — бедное государство. Замок взят сержантом под плотную охрану.
— Молодцы, — похвалил я служак. — А теперь, Микал, организуй мне banyu. А до того — что-нибудь попить, только не вина. И человека местного: убраться в спальне. Я там нагадил в antiqariat.
— Banyi тут нет, сир, — Микал виновато пожал плечами, — можно организовать помывку в бочке.
— В бочке так в бочке, — не стал я привередничать; главное сейчас — помыться, а в чем — не важно.
И пошел на выход. Вслед за мной двинулся и арбалетчик.

В ожидании помывки коротал время в узорчатой каменной садовой беседке за кувшинчиком очень неплохого молодого сидра. Наверное, этот сорт бодяжат из зеленых еще яблок. Этакая приятная аскорбиновая кислинка не бывает в зрелом яблоке.
Сад действительно состоял из корявых плодовых деревьев в процессе еще дозревания плодов, а не был геометрически стриженным парком с дорожками и лабиринтом, как обычно ожидается увидеть в таких уголках куртуазии.
Было настолько тихо, что слышалось жужжание ос в ближайших кустах. Лишь с заднего двора за господским домом раздавались резкие, звонкие удары металла о металл. Тут же вспомнилось из молодости, сказ про революционную будущность: «…а на улице мужики ковали что-то железное. Ковали-ковали, а потом махнули рукой — хрен с ними, с графьями, завтра докуем», что реально улыбнуло и подняло настроение.
А может, это сидр постарался.
Или все вместе с прекрасным летним днем.
— Ваше высочество, вы пропустили завтрак, — услышал я за спиной упрек, высказанный высоким девичьим голосом.
Обернувшись, увидел все ту же девушку в наряде Красной Шапочки, которая нас вчера встречала и участвовала в ужине.
Тактичный Микал куда-то сразу исчез из поля зрения.
— Присаживайтесь, дамуазель, — сделал я приглашающий жест. — Разделите со мной эту скромную трапезу. Завтрак я пропустил потому, что дал себе возможность наконец-то выспаться, о чем нисколько не жалею.
— Я не пью с утра вина, — сказала девушка, усаживаясь напротив меня и расправляя пышные юбки по скамейке, — только воду. Но с удовольствием пообщаюсь с вами. — И на инстинкте включила наивняк: — Первый раз вижу так близко настоящего принца. А вы принц чего, ваше высочество?
Ее щеки тут же слегка покрылись румянцем. И ей это шло. Гляделось этаким импрессионистским рефлексом от головного убора. И смотрит так прямо, хлопая ресницами, как будто не выпытала еще вчера у дона Саншо и сьера Вото все про меня. Вот зуб дам…
— Я принц Вианы как инфант короны Наварры. Это небольшое княжество на границе с Кастилией. Луи де Фанс мне дядя, родной брат моей матери. Но я еще и суверенный монарх виконтства Беарн, где я ничей не вассал.
— Даже римского папы? — удивилась девушка. — Так не бывает, ваше высочество.
— Как видите, прекрасная дамуазель, бывает. Просто это государство слишком маленькое, а я слишком юн, чтобы рассматривать нас полноценными участниками европейского концерта.
— Концерта? Никогда не слышала такого названия, — и в улыбке показала прелестные ямочки на щеках.
— У этого термина два значения. Согласное выступление разом нескольких музыкантов, где каждый слушает музыку соседа и играет ей в тон, или большая политика монархов на континенте. Где участники концерта делают политику, а остальные — только зрители.
— Я ничего в политике не понимаю, в монастыре нас этому не учили. Но вот в музыке кое-что смыслю. И даже умею играть на свирели. А это правда — то, что мне сказали ваши башелье, — что вы хорошо играете на деревянной флейте?
Я же говорил, что она на информацию обо мне их вчера до донышка вытрясла… Странно, а чем ей Саншо-то не угодил? Тем, что он одноглазый? Или приняла его за рыцаря моей свиты? А девушкам, в каком бы они времени ни жили, принца подавай. На меньшее они не согласны. Все, кто ниже принца, будут за это истерзаны в замужестве. По большому счету, им и принц нужен не всякий, а с золотыми яйцами. И не дай бог, если они у него окажутся серебряными…
— Хорошо или нет я играю на флейте — это не мне судить. По крайней мере, мне это занятие нравится, — ответил я ей.
А сам подумал: смогу ли я играть на флейте в этом теле, если не умел этого раньше? И добавил поспешно:
— Но на гитаре я играю лучше.
— Гитаре? — удивилась она.
— Этот что-то вроде лютни у наших бродячих гита  нос.
— А… житан, — обрадовалась девушка узнаванию, делая ударение на последний слог. — Они у нас тоже часто бродят толпами со своими возами. И женщины у них в пестрых юбках с оборками. Потом в округе кони пропадают… Видела я как-то у них этот инструмент, когда ехала из монастыря сюда, к дедушке, но не знала, что он называется так. У нас его называют «житэйр». Но он звучит намного грубее, чем лютня.
— Дамуазель, — сказал я несколько строго, меняя тему, пока мне не принесли флейту и не заставили на ней играть, — мы с вами уже долгое время общаемся, а я все еще не знаю вашего имени. И мне от этого неловко.
Она вскочила, торопливо сделала настоящий придворный реверанс и промолвила, потупив глаза:
— Иоланта, дочь барона де Меридора, ваше высочество. Простите мне этот промах. Я не нарочно нарушила этикет.
— Садись, дитя мое, — непроизвольно вырвалось у меня, так как я неожиданно для себя обнаружил, что смотрю на нее снисходительными глазами старика, а вот тело мое только по пояс деревянное, а ниже очень даже я ей ровесник. — Можете называть меня Франциск, Иоланта. Так о чем мы говорили?
— О музыке, — выпалила девушка. — Вы возите свою деревянную флейту с собой?
Я призадумался. Скорее всего флейта принца досталась с другими вещами трофеем Пауку. Но точно я об этом не знаю.
— Деревянную — нет. Только кожаную, — пошутил я озорно и двусмысленно, как не привык шутить даже в третьем тысячелетии.
Меня явно накрывают юношеские гормоны, подталкивая к мелкому хулиганству. Мне совсем не нужна интрижка с внучкой приютившего нас барона, особенно в нашей непростой ситуации. Разум-то хорошо понимал это, но тело рвалось в бой.
— Я умею играть на свирели, меня в монастыре научили, — продолжила девушка свой щебет. — А вы научите меня играть на кожаной флейте?
Прозвучала даже не просьба, а требование. О боги, она или наивна до безобразия, или слишком искушенная развратница, которая сама меня соблазняет. Поди вот так пойми с ходу.
Микал, появившийся на наши глаза с известием, что бочка готова и горячей воды запасено достаточно, оборвал этот странный флирт прямо на взлете. Ну и слава богу.

Отмокал в бочке я долго, все равно одежды мои унесли стирать.
Баня местная оказалась похожей на японскую, только совсем без эстетизации, принятой в Стране восходящего солнца. В помещении рядом с кухней в большую сорокаведерную бочку поставили скамеечку и все покрыли полотном, чтобы мое высочество попку себе не занозило. Туда набулькали горячей воды деревянными ведрами, разбавили холодной до приемлемой температуры, и — извольте принимать водные процедуры.
Первый кайф от процесса я ощутил, отмокая от лесной грязи, да и вообще от всего накопленного до меня этим телом, — в это время в этом месте католицизм отрицательно относился к телесной чистоте. Это вам не Русь с ее культом бани. И даже не Византия, бани которой сейчас называют турецкими. Сейчас — это в двадцать первом веке. Вот я уже и во временах путаться стал. Симптом, однако.
Потом заметил, что пропали Микал и моя одежда.
Появившийся раб сказал, что одежда моя в стирке, зато он нашел тут настоящую морскую губку и сейчас ей меня ототрет, если я, конечно, не боюсь, что через отмытые поры в меня проникнут все возможные болезни. И раздевшись до пояса, стал работать банщиком. Ошейник, как оказалось, на нем был. Замшевый. С наполовину стертым беарнским тавром — два быка, идущие влево, оглядывающиеся, один над другим.
Эх, сейчас бы гель для душа или хотя бы примитивное хозяйственное мыло… Но и так было неплохо. Особенно когда кухонные мужики стали приносить новые порции кипятка.
Вымыть мне волосы пришла толстая грудастая баба в неопределенном возрасте, принеся с собой большой глиняный горшок с настоем ромашки.
Сняла под присмотром Микала с меня повязки и сказала:
— Можно.
И мои волосы неторопливо умастили каким-то маслом. Судя по запаху — ореховым. Помассировали голову. Смыли водой с ромашкой. Потом еще раз — только ромашкой. И лишь затем, используя десяток деревянных гребней с разной толщиной зубьев, она осторожно и ласково расчесала мои длинные волосы. И ушла с поклоном, явно довольная своей работой.
— Догони ее, дай серебряную монету, — приказал я Микалу, когда за этой бабой закрылась дверь. — А то обо мне черт-те что подумают. Нам это надо?
— Не чертыхайтесь, сир! — с укоризной крикнул Микал уже из дверей. — Грех это.
Вернулся он с большими простынями, одной из которых вытер меня почти насухо, а вторую выдал укрыть наготу.
Тут же ввалились в помещение кухонные мужики барона с новой порцией горячей воды, трехногим столиком, креслом, сидром и сыром. Все расставили по-быстрому и убрались с глаз долой.
Микал, раздевшись и добавив горячей воды, с криком наслаждения залез в бочку. В ту же воду, в которой до того мылся я.
— Что, хорошо? — спросил я его.
— Не то слово, сир… как в раю. Эх, banyku бы сюда нормальную. Как в детстве, с паром, с venichkom.
Заедал я сидр сыром и смотрел, как Микал отдирает с себя грязь пучком рваного лыка. Тратить на себя губку он не посмел.
Потом принесли мне одежду. Не мою. Но моего размера. Цветов Неаполитанского королевства.
Белье — тонкого льна короткая рубаха, которую Микал обозвал камизой, и нечто вроде трусов-боксеров до середины икр примерно, с гашником на поясе и тесемочной подвязкой над коленом, под названием брэ.
Шоссы — чулки тонкого сукна. Одна штанина сине-желтая, разделенная по вертикали, другая — красная. В таких только украинским национал-коммунистам ходить.
Пуфы вислые без наполнения, по цвету синие, в разрезах желтые, а гульфик красный, что меня отдельно развеселило.
Синего цвета, набитый паклей как ватник, с вертикальными швами приталенный жакет на крючках от горла до пупка — ниже короткая баска, но рукава еще привязные, и если их пришить, то назывался бы колет.
На голову — синий бархатный берет на красном околыше. Без перьев. Но крепления для пера есть.
Кое-где сукно побито молью, но если особо не приглядываться, то и не видно. Наверное, это остатки одеяний придворных Рене Доброго, сохраненные бережливым управляющим.
Оторвал от полотна простыни две полосы на портянки. Вбил ноги в сапоги — и одет. Остался только пояс со шпагой и кинжалом.
Тут и Микал из бочки вылез, вытерся простыней, затем облачился в такие же одежды, что и у меня. Разве что вместо берета снова у него длинный красный шаперон с оплечьем, понизу вырезанный треугольниками. И сразу он стал похож на карточного джокера, вызвав у меня этим улыбку.
Опоясался Микал своим ремнем с тесаком. Собрал свою старую одежду и вынес. Вернулся быстро. Глянул на столик и сказал:
— Вы, сир, особо на сыр не напирайте — скоро обедать будем.
— Ты куда свою одежду унес?
— В стирку. Вашу баронские прачки уже постирали — сохнет.
— Ладно, доедай сыр и пошли.
— Я есть не хочу, сир, но если вы приказываете… Вот сидра бы я выпил.
— Пей и рассказывай новости.
Вытерев капли сидра с уголков рта, Микал доложил:
— Вернулся сержант с баронским слугой. Они вроде как барку наняли до Нанта. Отсюда до пристани четверть дня пути пешком. Так что, если вы прикажете, сир, то завтра выдвигаемся.
— А почему я могу не приказать? — поднял я бровь.
— Ну мало ли… — подмигнул он мне. — Чувствуете себя не готовым к дороге. Здоровье не позволяет… Или пока чепчик красный еще не смятый.
И смеется одними глазами.
— А кроме нас никто мыться не будет? — удивился я пустоте помещения.
— Кому было крайне необходимо омыть ту или иную часть тела, те уже обошлись ведром у конской поилки, — совершенно серьезно Микал мне это выдает. — Но большинство, особенно франки из Фуа, слишком суеверны: боятся от мытья заболеть. А инфант омылся еще с утра, до завтрака.
— Попил? Пошли, — дал я команду.

Вместо обычной мессы патер Дени (Денис, если по-русски, хотя по-французски Дениз — это женское имя) служил сегодня благодарственный молебен об избавлении нас от напастей. В общем, «да воскреснет Бог, и расточатся врази Его».
И не прерываясь, «вторым отделением концерта» отбарабанил молебен о плавающих и путешествующих. О нас, сирых, значит.
Не пойти на такое мероприятие я не мог, хотя не очень-то и хотелось. Я ведь даже не атеист, скорее — агностик. Но отрываться от коллектива в церковных мероприятиях Средневековья — это будет похлеще, чем манкировать партсобраниями в советское время, в период сталинизма.
Пошел — и не пожалел.
Боже, какой великий актер пропал в этом старом и плюгавом провинциальном священнике. Какой голос! Мощный, красивый, богатый обертонами баритон, заполняющий все пространство пристроенной к стене восьмиугольной капеллы с хорошей акустикой. Голос проникал во все углы и, отразившись там, возвращался и уязвлял, как казалось, самую душу.
Некоторые прихожанки обливались слезами умиления, и чувствовалось, что это им привычно.
С таким патером верилось, что Бог есть и что он нас любит. И что Бог есть сама Любовь. Душа стремилась вырваться из тлена своей оболочки и публично очиститься покаянием. Но это для меня было бы извращенным способом самоубийства. Внедрившись в тело юного принца, мне оставалось только всю оставшуюся жизнь лгать на исповеди. Для окружающих меня людей внедриться в человека может только бес. Даже Жанну д'Арк в этом веке сожгли, а у девушки всего лишь были слуховые галлюцинации.
А театр одного актера все продолжался, и хотелось неистово бисировать, кричать «браво!» и не отпускать со сцены маэстро без комплимента. Но всему приходит конец, особенно прекрасному.
Откровенно говоря, я до дрожи боялся исповеди именно у этого священника. Но патер всех нас причастил плоскими пресными облатками без нее. Попустил как плавающим и путешествующим.

После довольно скучного, но обильного обеда, все еще находясь под впечатлением мессы, прогуливаясь по двору замка, неожиданно столкнулся с Иолантой.
Я сделал учтивый поклон и спросил:
— Дамуазель, не удовлетворите ли вы мое любопытство?
В ответ она сделала реверанс и кивнула головой, поощрительно похлопав ресницами.
— Почему вы носите одежду вилланки, а не платье, приличествующее дочери барона?
— Ваше высочество, вы когда-нибудь носили железный корсет, который на ребрах так стягивают шнурами, что невозможно дышать?
И не дождавшись ответа, продолжила:
— А мне приходится хлопотать тут по хозяйству, потому что дедушка везде не успевает на своей деревяшке. Вот и представьте меня на хозяйственном дворе в корсете и юбках на обручах. Много ли я успею? Сразу скажу: гораздо меньше, чем дедушка на протезе. К тому же других благородных дам тут нет — некому меня за мое поведение осудить. Я полностью удовлетворила ваше любопытство, ваше высочество?
— Нет. У меня к вам будет еще просьба: не покажете ли вы мне укрепления замка?
— Охотно, ваше высочество, следуйте за мной.
— Иоланта, я же просил называть меня Франциском.
— Как прикажете, ваше высочество, — снова присела она в реверансе. — Для меня это честь.
— И еще один вопрос: как давно служит здесь патер Дени?
— Всю свою жизнь, ваше высочество. Был бы он моложе, не видать нам его — забрал бы его с собой в Прованс Рене Добрый, который очень любил его мессы.

Мы стояли на площадке угловой башни и любовались прекрасным пасторальным видом на виноградники, поля, ветряную мельницу и лес, закрывающий горизонт.
— Удивительный вид по совершенству линий и гармонии. Даже чем-то душу размягчает, — говоря это, я обнял девушку сзади, ласково положив ей руки на живот и осторожно поглаживая.
Вопреки ожиданию, это не вызвало острого отторжения или робкого протеста; наоборот, меня поощрили к дальнейшему действию, положив голову мне на плечо.
Микала я оставил внизу у лестницы в башню, так что помешать нам неожиданно никто не мог.
— Вы мне так и не договорили, ваше высочество, о музыкальной игре, утром, — голос у девушки подпустил низкую хрипотцу, которая так остро возбуждала естественное мужское желание.
Одна моя рука переместилась на ее грудь, очень удобного размера, полностью заполнявшую мою кисть, а другая осторожно двинулась исследовать низ живота, осторожно подбираясь к лобку. Представлял я себя при этом явно Волком из сказки. Однако соски Красной Шапочки затвердели и были готовы порвать батист рубашки. По ее телу пробежала легкая дрожь. Одновременно я вдувал в ушко прекрасной дамуазели какую-то куртуазную чушь, высвободив аккуратную розовую раковинку из-под чепчика собственным носом. Тут все равно, что говорить, лишь бы воздух сотрясать около уха. И не представлять себя неотесанной деревенщиной, которому только бы грубо лапать, никогда не слышавшему куртуазной пословицы: «взялся за грудь — скажи что-нибудь».
— Ох, принц, — прогресс, однако, девушка перестала меня титуловать «высочеством» в обращении, это уже прямое приглашение к интиму, — вы, наверное, всем девушкам такие слова говорите, зная, как наша сестра падка на лесть. Особенно такую тонкую.
А на меня она уже просто навалилась. Пришлось даже самому прислониться к каменному зубцу, ограждающему башню.
— Ну так где ваша кожаная флейта и как на ней играть? — Она положила свою ладонь на мою, под которой была ее грудь, и слегка надавила.
Ладно, девочка, сама напросилась. Я снял руку с ее груди, расслабил завязки на гульфике, потом взял ее руку и резко засунул к себе в святая святых.
— Что это? — растерялась девушка от неожиданности и слегка напряглась.
Рука Иоланты чуть дернулась назад, но я ее удержал, поясняя:
— Это и есть кожаная флейта. Сейчас я тебя буду учить, как на ней играть изумительные по красоте мелодии.
«По всем методикам двадцать первого века», — добавил я мысленно.
— О, Франсуа, что вы делаете? — выдохнула девушка осуждающим тоном, однако ничего не выпуская из руки…

Ничто не остается незамеченным и ничто не остается безнаказанным. Особенно в таких маленьких общностях, как замок. За ужином, изрядно приняв на грудь, старый барон, сверля меня глазом, как буравчиком, все же выдвинул мне претензию:
— Ваше высочество, при всем моем уважении к вашему сану, я бы все-таки попросил не кружить голову моей девочке, которая только-только вышла в мир из монастыря кармелиток, где проходила обучение. Никто в ее возрасте не сможет устоять перед принцем, особенно если он такой златовласый красавчик, как вы. Но вы-то должны сознавать свою ответственность…
Наверное, человек пятнадцатого века был бы уже надежно приперт к стенке несложными аргументами, которые на меня обрушил старый барон. И человеку пятнадцатого века ничего не оставалось бы иного, как сознаться и покаяться. Рубаху рвать, пуп царапать… И в итоге чем-то компенсировать свое прегрешение. Возможно даже свадьбой. Как там в шутку говорили в России миллениума: за руку брал, в глаза смотрел — женись! Нет, жениться бы никто не заставил, невелика птица — дочь провинциального барона. Но нарушение закона гостеприимства — это несмываемое пятно на репутации. Это серьезно. И чревато последствиями.
Но, слава богу, за годы советской власти, а особенно последующие десятилетия «дерьмократии» и господства пиара, демагогии русских людей обучили так, что я бы мог давать уроки Макиавелли. Это учитывая, что я был далеко не самый продвинутый в данной общественной дисциплине. Хотя, если взять мой многолетний опыт написания годовых отчетов, то…
— Барон, — поглядел я в его буравчики чистым и ничем не замутненным взором. — Могу дать вам честное слово кабальеро, и даже поклясться на Святом Писании, что после встречи со мной ваша внучка осталась такой же целой, как и до нее. Девственность ее никак не пострадала, если вы об этом печетесь. Просто она показала мне великолепные виды с ваших стен — они действительно очаровательны. И между нами не было ничего, кроме пары касаний губами друг друга. Можете смело выдавать ее замуж, претензий от будущего супруга не будет. Но и Иоланта может записать себе на щит куртуазную победу над настоящим принцем, что несколько поднимет ее самомнение. Если хотите, я завтра объявлю ее своей Дамой и буду носить ленты ее цветов.
Уф. Вот это спич. Да еще на старофранцузском. Хотя он мне вроде как родной в этой тушке.
— Хорошо, если так… — протянул барон уже без уверенности в себе.
— Можете вызвать врача, чтобы он осмотрел Иоланту на этот предмет. Я не восприму такие ваши действия как урон моей чести, а лишь как ваш эксцесс чадолюбия.
Хорошо, что вовремя прикусил себе язык. Первоначально я хотел предложить пригласить повитуху.
— Нет, только не это. Я не хочу сплетен по округе, — замахал на меня руками барон. — Даже не уговаривайте, ваше высочество. Мне достаточно вашего слова.
И махнул залпом кубок вина граммов на триста.
Я тоже пригубил свой кубок — пить хотелось. Все же это тяжелый труд: сознаться в проступке, и ни в чем не соврать, просто отмести в сторону компрометирующую информацию как несущественную. Прав все же был Билли Оккам, францисканский монах из Южной Англии, когда полторы сотни лет назад, если отсчитывать от нашего застолья, заявил: «Не умножай сущностей без необходимости».
— Вы вложили свой меч в ножны, барон?
— Да, ваше высочество, — ответил он, пододвигая мне очередное блюдо. — И в знак смирения позвольте мне поухаживать за вами.
— Я очищен вами от недостойных подозрений, господин барон?
— Да, ваше высочество, и нижайше прошу вас простить меня за них.
Все же доверчивый народ живет в эту эпоху. Намного чище душой, чем мы — их потомки. Даже совестно стало.
Некоторое время мы жевали, поглядывая на другую сторону стола, откуда в нашу сторону стреляла глазками юная Иоланта, одновременно смеясь тому, что ей втирал сьер Вото.
Наконец барон разродился:
— Ваше высочество, а вы серьезно сказали насчет ношения вами цветов Меридора в честь Иоланты?
— Более чем, барон. Я буду носить их на каждом турнире. При условии, что вы не будете запрещать нам невинные прогулки по стенам замка и беседы о музыке. Это развлекает нашу скуку здесь.
— Хорошо, — судя по собравшимся морщинам на лбу, барон что-то спешно калькулировал, — но вы объявите ее своей Дамой сердца при отъезде.
Утвердил он это уже как свое условие.
— Я сам это предложил и давать задний ход не собираюсь. Слово принца тверже стали.
— Но ничего большего, кроме поцелуев, ваше высочество. И чтобы никто этого не видел. Изворачивайтесь сами как хотите.
— Меня коснутся только губы Иоланты. Клянусь, — ответил я на голубом глазу и не соврал.
Даже поднял правую руку в подтверждение. Чувствовал себя при этом последней свиньей, реально обманывающей этого чу  дного старика, но ни словом не соврав.
Но страсть, страсть юного тела подталкивала меня и к большему, хотя мне и удавалось старым сознанием удерживать пока гормональный шторм юнца в узде. Припомнив свои ощущения на башне от «французского поцелуя» Иоланты, я чуть не застонал за столом. Память услужливо повторила то наслаждение, которое я испытал. Блин! Да сколько ж можно?
— Я надеюсь, вы разрешите нам вдвоем посмотреть со стен вашего замка закат солнца? Это так романтично.
— Хорошо, только не оставайтесь там, в темноте, — дал свое разрешение барон, — опасно на лестнице.
— Я обязательно прихвачу с собой слугу с факелами. На всякий случай.
Упоминание присутствия слуги на культурном мероприятии окончательно успокоило барона.
Е-э-эс!
Надо же, я снова становлюсь мальчишкой. А еще чувствую себя козлом, которого запустили в огород.

Рано я обрадовался. Старого барона кем-кем, а вот только дураком считать не надо. Так он и пустил козла в свой огород без присмотра. Три «ха-ха». Присмотр был надежно обеспечен в виде дородной бабы из служанок лет под тридцать, одетой так же, как Иоланта, только чепец на ней был черный. Впрочем, надо отдать должное вкусу барона, сия особа была весьма привлекательной на личико и щедро одарена выдающимися выпуклостями и впуклостями в нужных местах фигуры. На местный вкус — так и вовсе неотразимая красавица с очень обещающим взглядом блудливых синих глаз.
Обещающих все.
Именно мне.
«Знойная женщина — мечта поэта». Все просчитал старый барон, в том числе и «квадратные яйца» малолетнего шалопая после продолжительной «тискотеки» с его внучкой.
Так мы и прогуливались ближе к закату по замковому саду парами. Я с Иолантой впереди, отступя от нас на десяток шагов — Микал с дуэньей моей пассии.
Пришлось, слегка придерживая локоть внучки барона, действительно разговаривать с ней о музыке.
Тоска.
Утешало только то, что такая же тоска читалась и в глазах Иоланты.
Погуляли немного в саду, а потом всей компанией пошли к угловой башне, чтобы действительно насладиться закатом с высоты замковых крутин, раз уж так все пошло наперекосяк.
Перед входом в башню Микал запалил факел, но меня с баронессой на винтовую лестницу пропустил вперед.
Вид с башни на закат был потрясающий. Тень от леса постепенно набегала на поля и виноградники, с которых неторопливо уходили припозднившиеся пейзане. Солнце уже прогуливалось по верхушкам деревьев на горизонте. Пруд, бликуя, окрашивался в фантастические цвета.
Иоланта прислонилась ко мне спиной и из моих мятежных рук, ласкающих ее грудь и живот, с восторгом наблюдала за быстро сменяющимися метеорологическими эффектами природы.
— Почему я раньше пропускала такое волнующее зрелище? — спросила она как бы саму себя.
В этот раз на ней было надето меньше юбок, судя по ощущениям.
— Наверное, потому, что раньше не с кем было поделиться охватывающими при этом чувствами, — ответил я ей немного самонадеянно, слегка прикусив за мочку уха.
— Ты прав, Франсуа; когда меня переполняет любовь к тебе, краски природы кажутся мне ярче и сочнее, — закинула девушка пробный шар.
Я оглянулся посмотреть на наших спутников, ища в них смены щекотливой темы, но никого не увидел на площадке.
— А куда делись наши соглядатаи? — спросила Иоланта, оглядываясь вместе со мной, одновременно проводя рукой по моему бедру.
Люк на боевую площадку оставался открытым, и в него с лестницы были видны сполохи отраженного пламени факела. Наши сопровождающие тактично нас покинули.
Ну, Микал, ну, сукин сын, еще один плюсик заработал. Не ошибся я с ним. Скоро этот нахаленок меня еще «мин херц» обзывать будет.
Не обнаружив рядом эскорта, мы немедленно бросились друг другу в объятия, скрепляя обоюдное желание крепким поцелуем, давая волю изжаждавшимся рукам, и самозабвенно предавались стоя глубокому петтингу до тех пор, пока не услышали раздававшиеся из люка ритмичные охи, переходящие в тихий взвизг. Иоланта непроизвольно отстранилась от меня, но я снова прижал ее к себе. Я сразу понял, что это Микал отдувается за меня на дуэнье. На здоровье. Должен же человек, хотя и раб, получать хоть какое-то удовольствие от службы.
Под юбками у моей пассии были суконные чулки, похожие на шоссы со смешными завязками выше колена. Как и шоссы, вверху они крепились к поясу. А вот больше никакого нижнего белья, в отличие от мужчин, дамы тут не носили…

Поспать удалось недолго. Перед рассветом я был безжалостно разбужен своей «ступенькой», наскоро им же умыт и чуть ли не за руку оттащен все к той же угловой башне «любоваться рассветом».
На крутине нас уже ожидала Иоланта в обществе улыбающейся до ушей дуэньи. Только сейчас все взгляды и улыбки этой валькирии были предназначены не принцу, а рабу.
Охотно исполнив ритуал «французской любви», которую, наверное, в этой местности теперь уже назовут «наваррской», Иоланта просветила меня, что инициатива любования рассветом исходила от дуэньи и что она была разбужена так же безжалостно, как и я. Но нисколько об этом не жалеет.
Это как раз я давно заметил: женщина считает правильным все, на что решилась.
И мы действительно успели налюбоваться восходом солнца под охи и взвизги, которые издавали с винтовой лестницы те, которые по идее старого барона должны были блюсти нашу с Иолантой мораль, если у нас с ней не останется нравственности.

Встреча рассвета неожиданно закончилась в замковой капелле, где патер Дени отслужил нам мессу Прощения, согласно которой у всего нашего отряда на будущее образовалось сорок дней индульгенции.
Такое известие всех моих людей настроило на благостный лад. Прошлые грехи простили вчера, сегодня простили будущие — как не радоваться верующему человеку… Тем более что все задарма. Платил за всех дон Саншо, оставив на алтаре жертву в дюжину турских денье.
После церковной службы осталось нам только позавтракать, собраться — и в путь. Однако торжественные наши проводы из замка Боже   начались со скандала.
На совете командиров, состоявшемся после завтрака в моих покоях, при обсуждении движения отряда от замка до реки я категорически отказался от носилок, напирая на то, что чувствую себя вполне сносно.
— Меня уже не тошнит и головокружения стали редки, — выдал я свои аргументы. — Тем более что носилки сильно тормозят движение всего отряда. Отлежусь потом на барке, если что.
Меня пытались отговорить.
Я упрямился.
Слово за слово.
Фразой по столу.
И с каждым новым предложением поднимался тон и накал дискуссии. А я еще злой и не выспавшийся.
Под конец орали друг на друга в моей спальне так, что гобелен на стене трясся.
Точнее, орали только я и дон Саншо.
Шевалье со сьером голоса повышать на меня не смели, но шипели аспидами, а не говорили. И все в заботе о моем драгоценном здоровье.
Сержант не позволял себе ни повышать на меня голос, ни шипеть со злобной интонацией. Он доставал меня спокойными резонами заботливой бабушки, которая кутает внука, потому что на улице уже минус… Минус два. Или столько же в плюс. В общем, несущественная температура для того, кого кутают. «Собирала на разбой бабушка пирата…»
— Мы приведем доктора, и пусть он решает — можно тебе ехать в седле или нет, — наконец произнес дон Саншо, как мне показалось, окончательно выдохнувшись.
— Спасибо, брат, ты уже приводил мне доктора, который даже руки не моет, — съехидничал я в ответ, — в итоге обошлись цирюльником.
— Да дались тебе его руки! — снова взорвался дон Саншо.
— Грязные руки в ране — это серьезно, — наставительно сказал я. — Это ведет к гарантированной gangrene.
— К чему? — переспросил сержант.
— К Антонову огню, — пояснил я.
— В конце концов, это твое здоровье, — вдруг сдался кантабрийский инфант.
Остальные командиры воздержались от каких-либо комментариев.
Однако на этом скандал — вернее, его последствия — не кончился.
Я вдруг обнаружил, что становлюсь эгоцентриком, как нормальный подросток. И все выверенные линии поведения, которые выстраивает старик, с легкостью сметаются спонтанным гормональным штормом юнца. В принципе, мне бы еще вылежаться — по-доброму недельку как минимум, но вот шило в заднице не дает мне спокойно лежать. Оттого и скандалю: чтобы по-моему было. Я окрестности осматривать желаю, а не в небо с носилок пялиться. В то же время понимаю, что дольше в замке оставаться не следует — недалеко до греха. Девочка первая не сможет удержать девственность в своем сосредоточии чести. А это будет тяжкое оскорбление гостеприимства. У нас совсем не та ситуация, чтобы врагов плодить.
Выскочил в коридор, а там слуг человек пять в разные стороны сразу порскнуло от моей двери. Я и дуэнью своей пассии в этой толпе углядел, как она, высоко подобрав юбки, быстро перебирала ногами в красных чулках по коридору в сторону башни. Только ударял в потолок стук от ее деревянных сабо.

Когда я вышел на свежий воздух, как раз во двор замка въезжали старший лучник сьера Вото и баронский слуга, верхами на мокрых лошадях. Они с утра самого наладились в разведку: проверить дорогу до реки и барку для нас в аренду разыскать. Видно, вечерней разведкой все же сержант был недоволен.
По моему повелительному жесту стрелок соскочил с коня и встал передо мной на одно колено. Повод его коня тут же принял баронский слуга.
— Встань, — приказал я.
Воин повиновался.
— Докладывай.
— Ваше высочество, барку арендовать удалось до самого Нанта, хоть и лишний час проторговались с хозяином. Только вот на борт можно взять всего двадцать четыре коня — больше в трюм не влезет.
— А люди?
— Люди поместятся все, и даже еще место останется.
— Молодец. Я тобой доволен. Только никому про лошадей не говори, — и добавил торопливо: — Кроме своего господина. Но и ему передай, чтобы он об этом не трепал.
Стрелок кивнул, показав, что все понял.
— Ступай — поешь чего-нибудь на кухне. Ускакали-то, наверное, еще до завтрака?
Пока мы беседовали, баронский слуга увел лошадей на конюшню. И разговора нашего не слышал. Двух коней придется бросить — жалко. Кроме двух рыцарских тяжеловозов под полный комплект рыцарской брони — дестриэров, у шевалье и сьера, остальные кони были андалузской породы, которая здесь ценилась, но нагружать этих коней чрезмерными латами не рекомендовалось. Максимум — простеганной попоной от стрел.
Кстати, а где мои латы, что-то я их не видел? И ведь не спросить никого прямо в лоб. Впрочем, дон Саншо также без шлема и рыцарских лат. Видно, из замка Паука сбегали мы с ним совсем налегке. Надо будет еще выяснить, что будет с нашими людьми, которые нас прикрывать там в воротах остались.
Подошли дон Саншо со сьером Вото.
— Вы уже в курсе, что двух лошадей надо будет бросить? — спросил я их.
— Не беспокойся, Феб, оставим их хозяевам в благодарность за гостеприимство, — ответил мне дон Саншо. — Денег с нас не возьмут, а вот от таких лошадей отказаться… не у каждого получится.
Сьер Вото только головой покивал в знак согласия и выразил общее мнение:
— Щедрый отдарок за два дня постоя.
— И когда дарить будем? — спросил я.
— А как только, так сразу, — улыбнулся дон Саншо. — Лучше всего непосредственно перед отъездом.
— Вы позволите высказаться, ваша светлость? — робко встрял в наш разговор сьер Вото.
— Говори, — поощрил его дон Саншо.
— Я так думаю, что лошадей надо подарить не барону, а молодой хозяйке, как только его высочество возложит на себя ее цвета и признает своей Дамой. Это будет куртуазней. Я готов отдать из своего копья белую кобылу. Какая лошадь будет выбрана второй на жительстве в этом шато, решайте сами, сеньоры.
— Ладно, отберите коней сами, но так, чтобы мне не было позорно за подарок принца. — Ну прям действительно как монарх повелел, причем людям не из моего государства.
Нахал.
Кто нахал?
А я и нахал.
Подбежала дуэнья моей пассии и проворковала, присев перед нами раскорякой в неловком реверансе:
— Ваши высочества, его милость господин барон велел передать, что обед будет накрыт в большой зале.
— Пошли, Феб, послушаем божеского соловья, — скаламбурил дон Саншо, направляя свои стопы в сторону замковой капеллы. — Заодно аппетит нагуляем.

После обеда все население замка собралось у парадного крыльца. Причем как-то все приоделись опрятнее и даже несколько празднично. Это касалось и слуг. Наши люди снова вздели на себя гербовые котты, которыми, как я уже понял, они гордились.
Барон, припадая на свою деревяшку, взошел по ступеням, ведя за руку внучку, которая по торжественному случаю была облачена в парадное платье из золотой парчи и светло-зеленого бархата. Глубокое декольте стыдливо прикрывала нижняя рубашка из полупрозрачной ткани, присобранная на шее в некое подобие фрезы. Само платье на спине застегивалось по новой моде — на крючки, а не шнуровку. Мне даже жалко стало девушку: все же стальной корсет и железные фижмы в сочетании с тяжелым текстилем в несколько слоев весили не меньше, чем рыцарский доспех. Зато гляделась она просто шахматной фигуркой.
На голове прекрасной Иоланты блестела в ярких лучах солнца жемчужная сетка, сделанная в виде шапочки, из-под которой ее волосы крупными локонами ниспадали на спину, закрывая ее до пояса.
Пара дам в ее окружении горделиво возвышались над толпой узкими коническими колпаками, с которых ниспадала длинная кисея. Все остальные представительницы прекрасного пола красовались разнообразными чепцами.
Слева от хозяев стоял, перебирая четки, патер Дени в неизменной холщовой рясе. И четки у него были деревянные, но как шепнули уже, привезенные с самого Иерусалима. По спокойному лицу падре казалось, что данное мероприятие святого отца совершенно не волнует. И весь он в горних сферах.
Мои люди и люди дона Саншо встали напротив лестницы в два ряда углом, оставив внутри этого построения место для меня, инфанта и рыцарей. Даже сержант встал в строй.
Я вздохнул — сам же напросился, теперь выкручивайся, — и твердо шагнул вверх по ступеням, звеня золотыми шпорами.
Поднявшись на площадку у парадной двери во дворец, я подошел под благословение священника, встал на одно колено и принял его.
Прошептав надо мной своим бесподобным баритоном: «In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen», он перекрестил меня, возложил свою ладонь с четками на мое чело и сказал уже на языке франков, уже громко, для всех:
— Будь этого достоин, принц, ибо Дама для башелье есть земное олицетворение Пречистой Девы — Богородицы. Теперь иди.
Я встал, обернулся к толпе. Подождал, пока гул ее постепенно стихнет. Ощущение было, как в тот день, когда я первый раз вышел на сцену в студенческой самодеятельности. Даже легкий мандраж по телу такой же. Поднял правую руку и громко, отчетливо сказал:
— Слушайте все, и не говорите, что не слышали. А кто слышал — передайте другим, что отныне и навсегда демуазель Иоланта де Меридор является моей Дамой сердца. Это заявляю вам я — дон Франциск де Фуа-Грайя по прозвищу Фебус. Божьей милостью инфант Наваррский, принц Вианы и Андорры, суверенный сеньор де Беарн, дюк де Немур, де Монблан и де Ганди, конт де Фуа, конде де Бигорр и де Рибагор, виконт де Кастельбон, де Марсан, де Габардан и де Небузан, пэр Франции. И порукой мне в том Богородица и святой Фермин.
Тут я размашисто перекрестился, не попутав, что слева направо, а не справа налево, как меня по русской привычке тянуло на этот жест.
Затем повернулся к Иоланте и встал перед ней на одно колено. И глядя прямо в ее каштановые глаза, несколько выспренно воскликнул:
— Принимаете ли вы мое преклонение перед вами, Госпожа моя и Дама?
Иоланта, стоя с каменным лицом — ноближ оближ, епрть, — показала свои руки, которые до тех пор прятала за спиной. С ее ладоней свисали три атласных ленты — белая, красная и синяя, которые на одном конце были искусно сплетены в розетку.
— Примите мои цвета, мой кавальер, — Иоланта выбрала нейтральный итальянский термин, означающий рыцаря между испанским кабальеро и франкским шевалье, чтобы ненароком не обидеть ни ту, ни другую сторону, — и носите их с честью.
Ей подали золотую иголку со вставленной ниткой, и девушка умело, буквально тремя-четырьмя стежками, пришила розетку к моему левому плечу.
Я попытался после этого поцеловать ее руку, но Иоланта отдернула свою ладошку, памятуя о том, что по всем правилам куртуазии негоже Даме в первый день поощрять своего рыцаря, пока он не совершил подвигов в ее честь. Настаивать я не стал.
— Мой кавальер ранен, а ему предстоит трудный путь, — улыбнулась мне Иоланта, — поэтому я решила сделать вам дар, дон Франциск. Надеюсь, он вам понравится.
Она два раза звонко хлопнула ладонями, и сквозь расступившуюся толпу слуг конюх вывел под уздцы на середину площади симпатичную кобылку сивой масти под богатым седлом из черной кожи, прошитой серебряной нитью. Точнее, седло было вышито серебряной нитью замысловатыми узорами. И вся остальная упряжь была украшена серебряными бляшками и прошита серебром.
— Это Флейта, — пояснила мне девушка и неожиданно задорно подмигнула левым глазом. — Она — иноходец. Ездить на ней все равно что в кресле. Я надеюсь, что гордость Анжу — эта милая камарга, — поможет вам перенести путешествие с большим комфортом и пользой для здоровья. Возьмите повод, кавальер, теперь она ваша.
Кобылка была невысокой, в холке где-то метр сорок, не выше, но очень красива, особенно своим нарядным светло-серым окрасом. Узкой головой, изящно изогнутой шеей и тонкими сухими ногами она по экстерьеру походила на арабскую лошадь, но я знал, что это невозможно, так как арабы в это время продавали в Европу только меринов. А редкие репродуктивные кобылы и жеребцы попадали от них на север Франции только как военный трофей Крестовых походов. А потом припомнил, что камаргинская порода — древнейшая во Франции, ее еще галлы выращивали до завоевания их Цезарем. А так как она не годилась ни под тяжеловооруженного латника, ни в крестьянский плуг, то поголовье ее постоянно сокращалось. Много ли надо аристократическим дамам коней под седло? Дорогой подарок. Наверное, Иоланта отдала мне свою собственную коняшку, а седло, судя по потемневшему серебру, оставалось тут от времен короля Рене Доброго.
Я встал с колена и громко произнес:
— Моя Дама меня незаслуженно балует. Покажите мне того дракона, которого я должен убить!
На что Иоланта просто ответила:
— Лучше не пропадайте насовсем, возвращайтесь хоть иногда к нам в Боже. Для заморского принца это уже подвиг. — Она снова мне подмигнула. — Помните: наш дом, как и наше гостеприимство, всегда открыты для вас и ваших людей.
И вот тут Иоланта позволила себе широко улыбнуться и поцеловать меня взглядом.
— Нет, я не могу принять такой дар, оставив Госпожу мою и Даму без средства передвижения…
Сказав это, я держал паузу.
Увидел, как по-детски огорчилась моя пассия.
Как насупился барон, узрев в моем отказе урон своей чести.
Как разом коллективно разочаровались замковые слуги, которые не получили свой законный кусик положительных эмоций. Как тихо они огорченно выдохнули.
Да вот такой я — товарищ Кайфоломов.
Посчитав, что «мхатовская» пауза даже несколько затянулась, поспешил провозгласить:
— …поэтому со своей стороны я дарю своей Даме двух чистокровных лошадей андалузской породы, достойных конюшни любого монарха, — и сделал знак рукой сержанту. — Только на таких условиях я могу принять от своей Дамы столь щедрый дар.
Два стрелка — один с гербом Беарна, другой с гербом Фуа на груди — вывели через расступившийся строй моих воинов к ступеням замкового дворца белую кобылу и вороного жеребца.
На этот раз Иоланта сама протянула мне руку для поцелуя, пока остальные были заняты разглядыванием щедрого подарка.
Взяв девушку под руку, я подошел к хозяину замка и сказал:
— От всей души благодарю вас за гостеприимство, господин барон. За себя и за своих людей. Надеюсь на ваш ответный визит в Тарб, По или Помплону. На моих землях вы всегда найдете стол, кров и спокойное убежище от врагов на любой срок.
Повернулся вполоборота к Иоланте и сказал обоим Меридорам:
— Я не говорю «прощайте», я говорю «до свидания».
На слове «свидания» моя Дама зарделась как маков цвет.
Я поклонился хозяевам замка и, спустившись со ступеней, легко взлетел в седло Флейты, едва коснувшись широкого серебряного стремени. Седло оказалось мягким не только на вид. Кобылка, почуяв нового седока, недовольно перебрала ногами, шагнув вбок. Я охлопал ее по шее, лаская. Она всхрапнула и решила мне покориться.
— По коням, — отдал приказ.
Все же мне было немного совестно. Я отдал совсем не нужных нам лошадей, которых все равно пришлось бы бросить на берегу, а Иоланта, судя по тому, как она глядела на кобылу, отдала мне свою любимицу. Неравноценные подарки.
Наше воинство, построившись по двое в ряд, уходило в воротный туннель надвратной башни. Глядя на то, как многие наши люди с седла раскланивались с замковыми слугами, понял, что принимали их тут хорошо. И воины довольны отдыхом.
Я, замыкая кавалькаду, сразу после повозки, которую нам вместе с возницей одолжил старый барон, — отвезти до барки запас провизии и два пятиведерных бочонка вина, которыми он сам же нас и одарил, — напоследок повернулся из седла к Иоланте.

Прощальный воздушный поцелуй, после которого я круто развернул кобылу и коротким галопом поскакал догонять свое воинство. Это я так подумал — галопом. На самом деле Флейта разом выдвигала ноги только одной стороны. У нее был единственный аллюр — иноходь. Иноходь быстрее или иноходь медленнее. И на ней действительно совсем не трясло. И правда, как в кресле.
Микал с Филиппом ожидали меня на лугу сразу после моста через ров и, пристроившись за мной, вместе догоняли отряд. Все же они — моя свита, и то, что они тактично не мешали мне прощаться с Иолантой, не снимало с них обязанностей.

Глава 5
ЛЕСНЫЕ ДОРОГИ АНЖУ

Дорога на запад от замка петляла среди виноградников. Отряд перешел на шаг, и мы его быстро догнали. А там уже я сам возглавил походную колонну.
Когда вся кавалькада, покинув благословенные поля Боже, втянулась в лес, я спросил:
— Что так беспечно идем?
— В чем ты видишь беспечность? — ответил дон Саншо вопросом на вопрос.
Меня просто подмывало спросить у него, не было ли в его роду евреев, но в эти времена с их культом «чистой крови» можно было за такой вопрос запросто с ходу нарваться на поединок. Даже с близким другом. Потому промолчал, а сам подумал, что аристократия сейчас такая вежливая и учтивая между собой, потому что за прошедшее тысячелетие все, кто мог, уже «за козла ответили» — искусственный отбор называется. Хорошо, что у нас в музее была атмосфера интеллигентной, я бы даже сказал — академичной вежливости отношений между сотрудниками, а то… Нет, я все же теперь принц крови, епрть, и вправе выставить вместо себя любого бойца хоть на Божий суд, но все же… все же… Репутация в это время — не пустой звук. Лучше не нарываться ради сомнительной шутки. Сказал другое:
— Выставить передовой и арьергардный дозоры. По два стрелка. На сотню-полторы туазов от отряда. Так они и засаду заранее обнаружат, а если будет преследование, то тогда мы сможем неспешно подготовиться к его отражению.
— В этом есть резон, — согласился дон Саншо, — до земель Паука не так уж и далеко.
И инфант отдал необходимые распоряжения сьеру Вото.
Виноградники закончились, и проселок углубился в лес. Около замка он совсем не напоминал те первобытные дебри, сквозь которые мы прорывались всего несколько дней назад. Больше всего это походило на природный парк, резерват, в котором санитарно вырубили сухостой и аккуратно подобрали весь хворост. Заодно и лишние кусты повырубили, так что просматривалось все вокруг на большое расстояние. Ничего не скажу — и выглядело все это красиво, и никакую засаду в таком лесу не спрячешь.
Сама дорога больше напоминала парковую аллею из французского исторического фильма с Жаном Маре в главной роли. Но тень деревья давали вполне приличную и жары особо не чувствовалось. Оглядевшись, я не заметил ни одного хвойного дерева — только лиственные. В основном бук. Но встречались ясени и грабы, даже вечнозеленый тис, а величественные дубы в окружении зеленых полян потрясали своими размерами: так и мнилось, что вот-вот из-за такого лесного гиганта выйдет седобородый друид в зеленой рясе с золотым серпом на поясе.
— Саншо, тебе не кажется, что этот лес очень сильно отличается от той чащи, в которой мы блукали в Турени? Странно мне это, вроде бы и расстояния небольшие…
— Ты наблюдательный, Феб, — ответил мне одноглазый приятель. — Близость замка — вот и весь секрет такого леса. Сухостой в округе давно спалили в его каминах. А вилланам здесь без особого разрешения сеньора даже прикоснуться топором к дереву — если не смерть, то суровое наказание. Вот они и собрали в округе весь хворост до последней веточки. И кусты тайком подрубают, чтобы те на корню высыхали и становились законным хворостом. А что до Турени… Свой лес Луи Паук запретил рубить, чтобы он стал непроходимым. Сплетничали, что он даже капканы на людей там ставит. А дрова ему рекой возят.
Этой поездкой я просто наслаждался. И не столько потому, что мог вертеть головой вокруг и получать от созерцания яркое сенсорное удовольствие, сколько ездой на подарке моей Дамы — иноходец был выше всяческих похвал. Никогда раньше не ездил на таких лошадях и теперь понял все литературные восторги по поводу их иной ходьбы.
Проселок уткнулся в торный тракт, который был намного шире — три телеги разъедутся без напряга. Было заметно, что по этому «шоссе» ездят часто. Но скорее всего — в другое время. Утром — от реки, после разгрузки барок, а к реке — как бог пошлет.
Остановились, не выезжая на тракт, выслав по нему разведку вправо и влево от перекрестка.
Разведчики вернулись быстро — разве что коней размяли, — сообщив, что в обе стороны пусто.
На тракте весь отряд пошел широкой рысью, которую еще строевой называют.
И тут моя кобылка меня не подвела: шла голова в голову с жеребцом Саншо. И если инфант постоянно подпрыгивал в седле, опираясь на стремена — облегчался, как говорят конники, — то я на Флейте как сидел, так и сижу. Езда на иноходце больше напоминала езду на мотоцикле, нежели лошади.
Навыки всадника у юного тела моего реципиента намного превосходили мои собственные в прошлой жизни. Хотя с конно-спортивным комплексом музейщики часто общались по поводу тематических костюмированных праздников, которыми директорат комплекса зарабатывал основные деньги с массовой публики. И соответственно угощали нас покатушками на лошадках. Одно время я так втянулся в это, что каждые выходные проводил на стипль-чезе и сына к этому привлекал — нечего ему все свободное время за компьютером сидеть. Так что для человека двадцать первого века держался в седле я неплохо. Но как владел своим телом Феб — для меня было откровением. Просто олимпийский чемпион, и главное было ему в этом не мешать. В чем я и тренировался на ходу: выпустить наработанные рефлексы доставшегося мне тела, не сковывая их своим сознанием.
Скорость отряда на тракте выросла существенно. Река, наше спасение, приближалась.
Крутил-крутил головой по сторонам, потом это мне надоело; никакой новизны — все тот же лиственный лес, разве что гуще стал подлеском.
Подозвал жестом к себе Филиппа, и когда тот подъехал ко мне, спросил, не снижая скорости кобылки:
— Все давно хочу тебя спросить, дамуазо: а где мои доспехи?
Парень виновато опустил голову и промямлил:
— Остались в шато Плесси-ле-Тур, сир. Хорошие были доспехи, белые — миланские. И шлем — армет. Копья турнирные. Бастард. Два тарча, гербовых вианских. И еще один — с гербом Беарна. Ваш любимый моргенштерн для бугурта. Это тяжелые турнирные доспехи. Еще кольчуга панцирного плетения и полукираса с наплечниками толедской работы, черные с золотой насечкой, горжет и салад такие же — эти боевые, легкие. Боевое копье еще, не турнирное. Попоны гербовые для коней, как легкие, так и простежные с набивкой паклей. Доспехи белые для коня, гарнитурные к турнирному доспеху. Знамена. В том числе ваша баннера осталась вместе с вашими доспехами. И моя бригантина тоже, вместе со шлемом и всем прочим.
— У дона Саншо как?
— Та же история. Его корацина осталась в его покоях.
И паж замолк.
— Как так получилось? — спросил я.
— На нас напали неожиданно, сир. Никто из наших людей не был в доспехах — мы же были в гостях и гуляли во дворе шато только с парадным оружием. Хорошо хоть удалось вовремя лошадей вывести из конюшни, да и то не всех.
— М-да… — Помолчал немного и задал вопрос, к которому так долго подбирался: — Что сталось с нашими людьми, которые остались нас прикрывать?
— Они все дворяне, сир. Если не погибли, то захвачены в плен. Лошадей для них мы не успели вывести. Думаю, за них потребуют выкуп.
— А моя казна?
— Осталась также в ваших покоях, сир, — спокойно уже ответил парень — он же за казну не отвечал.
— Час от часу не легче. Сколько людей прикрывало наш отход?
— Десяток, сир. В основном ваши молодые вассалы из Вианы и Тапа. И пяток из свиты инфанта. Всего пятнадцать человек. Кабальеро, сержанты, оруженосцы, конюшие и казначей.
— Казначей? — удивился я искренне.
— Да, сир, он лихо владеет мечом.
Какие, однако, неординарные бухгалтера в это время водятся. Чем дальше в анжуйский лес, тем больше я осознаю, что мы там — в прекрасном далеко, — совсем не понимаем жизнь Средневековья.
— Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. Сейчас главное — спастись самим. Потом и остальных вытащим, — сказал я и отослал оруженосца от себя. — Свободен пока.
Дорогу за поворотом нам неожиданно преградила большая двуколка — почти арба, с впряженным в нее крупным мышастым ослом. Животное лежало на земле и неритмично дергало задней ногой. Вокруг повозки стояла группа людей, скорее всего — семья: крепкий мужик лет за сорок, парень лет семнадцати и еще один годков десяти, женщина лет тридцати с небольшим и две девочки-близняшки не более пяти лет.
Наше боевое охранение уже нарезало вокруг них круги. Развлечение им. А службу кто нести будет? На что не преминул я попенять сержанту.
Тот выскочил на коне вперед и шуганул стрелков на службу. Опасности никакой для нас эти несчастные не представляли. Но взаимопонимания между сержантом и людьми, стоящими на дороге, я также не заметил.
Подъехав ближе, я спросил сержанта: в чем дело?
— Государь, этот серв пытается говорить на языке франков, но у него это плохо получается. По-человечески же говорить он совсем не умеет.
Насчет «по-человечески» я так понял, что сержант имел в виду васконскую «мову».
— С грехом пополам я разобрал, сир, — продолжил доклад сержант, — что они путешественники и что у них осел вот-вот околеет. И для них это беда. Впрочем, мы это и так видим сами.
Тем временем наш отряд полностью окружил бедолаг. Но никто так и не смог понять, что там себе этот мужик лопочет. Так и гадали, пока мужик не заметил на мне золотые шпоры и не обратился ко мне «герр риттер».
— Шпрехен зи дойч? — озарила меня догадка.
— О! Я. Я-я-а.
Обрадовался тот и зачастил на таком заковыристом диалекте средней Германии, что даже я, свободно владеющий хохдойчем, понимал только с пятого на десятое. Все же немецкие народные диалекты отстоят от литературного немецкого языка еще дальше, чем «современная» украинская мова от лексики Тараса Шевченко, которого скоро будут на украинский язык переводить как с иностранного. Так вот, даже в Первую мировую войну кайзеровская армия строилась по национальному признаку, иначе солдаты просто не понимали, о чем им толкуют прусские офицеры. Хотя и те и другие дойчи — один народ.
Я спросил мужика, кто он, и получил обстоятельный ответ:
— Я Уве Штриттматер, колокольных дел мастер из Мехелена, который здесь называют Малин. А это моя семья.
— Куда путь держите? — влез с вопросом дон Саншо.
Я перевел.
— Куда подальше от германских земель, — устало промолвил путник, — но, как видите, наш осел околел, и думаю, что наш путь тут и закончится насовсем. Конца недолго ждать осталось.
Вся семья ремесленника стояла за повозкой и молчала. Выражение лиц у них было фатальным. Эти люди давно готовы принять любой удар судьбы и смирились с этим.
— Что вас гонит на чужбину? — Дон Саншо подбоченился в седле.
Я перевел.
— Если вам, герр риттер, что-либо говорит слово: «фемгерихт», то и объяснять чего-либо нет смысла. А если вы такого слова не знаете, то и не рассказать о нем в двух словах. Если коротко, то мне грозит смертельная опасность, от которой я и бегу куда глаза глядят.
— А ты дерзок, мастеровщина, — сурово сказал дон Саншо после моего перевода.
Инфант решил обидеться и наказать проходимца. Рука его уже потянула плеть из сапога.
Я вольно перевел мастеру, что «герр риттер» обидчив и лучше его не дразнить. Мастер понял, что лучше надо сократиться.
— Простите меня, ваша милость, — поклонился он Саншо, — если я был не учтив с вами, это все потрясение оттого, что я не могу двигаться дальше. И от плохого знания вашего языка.
— К дону надо обращаться «ваша светлость», — подсказал мастеру сьер Вото на языке франков.
Мастер тут же опустился на колени в пыль дороги и понурил голову. Вслед за ним на колени встала и вся его семья.
— Прошу простить меня, ваша светлость, я вел себя неподобающе, но только потому, что я на краю отчаяния. Я даже не помышлял вам дерзить.
Тут я понял, что пора вмешиваться, и показал Саншо жестом, что в игру вступаю я.
— Так ты литейщик? — спросил я мастера на хохдойче.
— Да, ваша милость, литейщик и колокольных дел мастер, — ответил он мне по-немецки.
— Что тебе нужно для того, чтобы ты отлил стопудовый колокол?
— Воск, медь, олово, серебро, хорошая глина, дерево и два помощника, — он кивнул на сыновей. — Инструмент у меня в повозке.
— Сколько возьмешь за работу?
— Стол и кров для моей семьи. И защита от Фемы.
Посмотрел на меня снизу вверх и, видя, что я улыбаюсь, торопливо добавил:
— И возможность работать на сторону, когда не будет ваших заказов.
— Перекладывай свои вещи в телегу к бочкам, — приказал я ему. — Пойдете пешком рядом с ней.
Обернулся к стрелкам:
— Кто-нибудь — прирежьте осла, избавьте животное от мучений.
Потом мой взгляд упал на маленьких девочек.
— Микал, Филипп, возьмите малышек к себе в седла. Пешком они не дойдут.
— Могу я узнать имя моего благодетеля? — спросил меня мастер.
— Можешь. Я — Франциск, наследный принц Наварры. И колокола лить ты будешь там.
— Это за морем, ваше высочество?
— За морем.
— Слава богу, который прислал меня к вам, ваше высочество, — воздел он руки к небу, перекрестился и неожиданно поцеловал мое стремя.
— Надеюсь, ты не еретик? — спросил я его.
— Не сомневайтесь, ваше высочество, я добрый католик. У доминиканцев ко мне не было претензий.

Дальше до самой реки мы доехали без приключений и происшествий. Разве что повстречали обоз из десятка груженых фур под охраной четырех легковооруженных всадников без гербовых значков — наемники у купцов. Те, не отдаляясь от своих телег, проводили нашу кавалькаду подозрительными взглядами. И, казалось, даже лошади их облегченно вздохнули, когда мы неторопливо прошествовали мимо них.
А так — солнышко светит ласково, стрекозы летают, бабочки, жары особо сильной нет, лошадей до пота не выматываем — идем крупным шагом, пыль и та лишь в конце колонны скапливается. Просто прогулка, а не бегство. В костюмированном кино все по-другому — там погони на полном пределе и лошади все в мыле. А тут ощущение такое расслабляющее, немного грустное и мечтательное.
Старперу в мозгах по большому счету все фиолетово, кроме как быстрее сесть на кораблик и убраться отсюда подальше, а вот моему юному телу уже не хватает Иоланты. Я и забыл, как это бывает насладительно — просто провести ладошкой по женскому телу; где-то лет в сорок такие тактильные ощущения сами собой отключились. А этот пацанчик мало того что наслаждается, но еще такое наслаждение помнит, зараза, отвлекая от размышлений на тему: что происходит, кто виноват и что делать? Вовремя мы уехали из шато Боже. Ой как вовремя.
Река появилась неожиданно. Лес, лес вокруг и сразу перед глазами — водная гладь с заметным течением на стрежне.
Большая одномачтовая барка — метров тридцати в длину, широкая и пузатая, — причалена канатами к вбитым надолбам на небольшом пляже. На корме надстроено небольшое возвышение, на котором прикреплено длинное рулевое весло. Мачта ровно посередине держится на растянутых к бортам канатах.
С борта сброшены широкие наклонные сходни из толстых досок, по которым местные амбалы еще таскали на плечах мешки из четырех фур, запряженных каждая парой сонных коняшек. Три фуры уже стояли практически пустые. Оставшийся груз неторопливо исчезал в объемных трюмах барки.
— Кто-то еще с нами едет? — спросил я сержанта, наблюдая погрузку.
— Нет, сир, это заказанные нами припасы грузят: овес, отруби, сено и солому. Лошадей в пути кормить. Хочешь не хочешь, а каждому коню в день дай по шесть фунтов овса и три фунта отрубей. Четыре-пять фунтов сена. На море еще воду придется в бочках брать на все время. А тут хорошо: черпай ведром с борта — и вся недолга.
Вода в реке действительно выглядела очень чистой даже у берега, где постоянно что-то грузят.
— Хорошо, — одобрил я его действия. — Руководи погрузкой.
Мою кобылку подхватил под уздцы Микал, и я соскочил на прибрежный песок.
Впереди меня на барку взбежали два беарнских стрелка и разошлись в стороны. Один на нос, другой на корму. Их арбалеты были взведены и болты уложены в направляющих желобах. «Это просто здорово, что мои люди службу знают», — отметил я про себя с удовлетворением.
Чтобы никому не мешать — сам я, что делать тут, конкретно совсем не знаю, — уселся на край крыши кормовой надстройки и с удовольствием наблюдал за тем, что делается вокруг: да-да, именно это самое затертое: горящий огонь, текущая вода и работающие на твоих глазах человеки. На тебя лично вкалывающие. А ты им, главное, — не мешай.
Для начала разгрузили нашу телегу, и местные амбалы закатили по сходням бочонки с вином и угнездили их в трюме под суровым взглядом сержанта. Потом и остальные припасы, которыми нас одарил старый барон, переместились туда же.
Коней расседлали, и пока одни стрелки носили их седла и сбрую на барку, другие, недолго выходив коней по кругу, завели их в реку купать, предварительно раздевшись догола. Заодно и сами приняли водные и солнечные ванны. Загар у всех был, как бы сказали в двадцать первом столетии, — рабочий: лицо, шея до ключиц и ладони. В остальном они хвалились своей натуральной кожей разной степени смуглости и сметанистости. Почти у всех на теле были старые шрамы.
Флейту обихаживал Микал, а Филипп отмывал моего вороного андалузца, кличку которого я пока так и не выяснил — незачет!
Смотрю и удивляюсь. Вот дворянский сын Филипп, даже баронский отпрыск, кажется, а не гнушается сам коня мыть. На пару с рабом. И не своего коня, а моего. Странные тут мажоры. А еще аристократы! Наши богатые детки бывших пролетариев такое занятие посчитали бы для себя западло.
Обиходив моих коней, мальчишки тут же принялись за своих.
Когда кони обсохли, то, посыпав сходни песком, стрелки стали их поодиночке, но все же довольно плотной очередью заводить на борт, а оттуда в трюм.
Первыми заводили огромных флегматичных тяжеловозов — рыцарских дестриэров, принадлежащих сьеру Вото и шевалье д'Айю. Мощные гнедые кони, под тонну весом, под два метра в холке, с широкой грудью, длинными хвостом и гривой, с большими, заросшими черным волосом копытами. Первыми — как самых спокойных характером и, наверное, к такому привычных. За ними, ласково похлопывая по шее, мальчишки моей свиты, взявшись за уздцы, ввели мою Флейту.
Тут и обнаружилось то, чего я совсем не знал: жеребцов и кобыл разводили по разным трюмам по обе стороны мачты.
И по мере того, как заводили очередного коня, матросики с барки споро сколачивали за ними денники, разделяющие лошадей в трюме. Сколачивали — это эвфемизм, хотя они и пользовались деревянными киянками. На самом деле они просто вставляли готовые доски и брусья в уже существующие пазы, подбивая где надо киянкой. Никаких гвоздей, кроме деревянных нагелей, не применялось. Стало понятно, что к такой работе у них большая сноровка, и коней тут водным транспортом перевозят часто.
Кормушек и поилок не делали.
Я подозвал Микала для консультации и тот пояснил:
— А зачем, сир? Торбы для зерна у нас и так есть, водой из ведра напоим, а сено кони сами с угла подберут. Вот чистить за ними придется много.
— А куда навоз девают?
— Если дом хозяина барки недалеко, то они поставят специальный ящик для сбора — домой отвезет на огород. А нет, так просто за борт выкинем. Шкипер скажет, как поступить.
Последним ввел своего коня сержант. Мощного вороного андалузца. Пожалуй, он был даже несколько массивнее, выше и крупнее, чем мой конь. Но не так красив.
— Микал, вот сержант носит полный доспех кабальеро, хотя и устаревший, а конь у него, по сравнению с монстрами шевалье и сьера, можно сказать, мелкий. Как так?
«Ступенька» поглядел на меня с недоумением, но потом, видно вспомнив, что я все на свете забыл, пояснил:
— Конные арбалетчики, сир, не закрывают в бою своих коней доспехами, только попонами, набитыми паклей. А кони сьера и шевалье, кроме того что таскают самих всадников в сорока пяти фунтах железа, еще и свои железные доспехи носят, не менее тридцати фунтов весом. И скачут с ними по полю в копейной атаке до ста туазов. Могут и двести туазов проскакать галопом, но потом очень сильно устают. Это в бою. А на турнире доспехи бывают и вдвое тяжелее.
— Ваши милости, — раздался крик с берега, — вы коня тут забыли.
Около повозки барона стояла рыжая кобыла-андалузка, меланхолично выдергивая сено из телеги.
Я перевел взгляд в трюм. Но там места уже не было. Все было занято лошадьми.
— Позови шкипера.
Микал даже никуда не бегал, просто помахал рукой.
— К услугам вашей милости, — подбежавший шкипер стянул с плешивой головы вязаный полосатый колпак.
— Еще одну лошадь барка возьмет?
— Никак нет, ваша милость, просто некуда ставить, — развел старик руками.
— Саншо, подь сюда, — помаячил я инфанту. — Проблема есть.
Инфант, вникнув в суть, кивнул головой и, подойдя к борту, крикнул на берег:
— Это подарок старому барону от инфанта Кантабрийского дона Саншо. Так и передай. И смотри не потеряй по дороге.
И повернувшись к палубе, зычно прогорланил:
— Эстебан, быстро снеси на берег узду и седло этой кобылы! И привяжи ее к телеге за чембур, чтобы спокойно трусила следом.
Когда все было сделано как приказано, все пять возчиков поклонились нам, сняв головные уборы, испросили разрешения отправиться домой. Каковое немедленно получили.
Пустой обоз из четырех больших фур и одной телеги быстро скрылся в лесу за поворотом тракта.
Я еще посмотрел на противоположный берег — там никакой дороги не просматривалось. Ровная стена леса.
— Шкипер, часто тут разгрузка-погрузка происходит?
На берегу я увидел только три пары надолб, которые тут исполняют роль причальных тумб.
— Через два дня на третий, если не через день, ваша милость. Было бы чаще, но Анжер недалеко, большая часть товара туда уходит. А сюда больше по заказам возим, впрочем, как и по всей реке.
Уже завершались последние приготовления к отходу речного судна, когда на берег с громким топотом выскочила расфуфыренная кавалькада. Все всадники, кроме одного, были одеты в белые жакеты с длинной, скрывающей пуфы, юбкой воланами из белых, красных и зеленых вертикальных полос и зеленые шоссы, на которых блестели стальные наколенники. Под жакетами рыбной чешуей выглядывали кольчуги. У седел пристегнуты шлемы-бацинеты. А вот возглавляющий кавалькаду всадник мог похвастать полным рыцарским доспехом. Тело его защищала корацина, руки и ноги полностью закрывали сочлененные латы. Даже ступни ног были в широких сабатонах. Новомодные большие наплечники, с которыми не нужны рондели. И все это железо на нем мало того, что отполировано до зеркального блеска, так еще и серебряной насечкой покрыто. На голове шлем-салад с ярко выраженным бугивером и целая корзина белых перьев на шлеме — просто клумба из-под тонкого золотого обода. Прям как на турнир вырядился воин. Шлем был откинут на затылок, открывая верхнюю часть лица с колючими льдистыми глазами.
— Скоттские гвардейцы Паука с жандармом во главе, — прошипел мне Микал, натягивая тетиву арбалета.
Всадники на пляже успокаивали разгоряченных коней, нервно гарцевавших под ними. Это минутное замешательство шотландцев дало достаточно времени, чтобы наши стрелки взяли их на прицел арбалетов.
Когда кто-то из шотландцев попробовал вытянуть лук из саадака, то моментально над ним в ствол бука вонзился, задрожав, арбалетный болт, что тут же утихомирило и этого вояку, и всех остальных.
Руководивший ими жандарм неторопливо подъехал к сходням на своем огромном дестриэре, скрытом попоной и доспехами, и зычным голосом огласил:
— Именем руа франков, вы все…
Договорить я ему не дал, порвав его шаблоны расхожей шуткой двадцатого века:
— А он что, большой начальник? — И зубы скалю.
Жандарм впал в ступор от такого наглого оскорбления величия короны, которой он служит.
Наши люди на палубе также боязливо поежились, отводя от меня глаза. И за меньшее в эту эпоху отправляли на плаху.
Только дон Саншо, позволив себе лениво поаплодировать, показал, что оценил мою шутку.
И еще в глазах сержанта я прочитал толику уважения.
— Лучше признай, что самая красивая девушка в мире — это Иоланта де Меридор, Дама моего сердца, — продолжал я грузить жандарма.
А у того, кажется, от возмущения в зобу сперло. Молчит, как рыба об лед, только глаза страшно таращит.
— Ну что стоишь железным болваном? Шлем мозги заклинил? Слабо   взять конем такое маленькое препятствие?
Куда там. Тяжелые рыцарские кони прыгать в доспехах не умеют, и жандарм это знает твердо.
— Да я… — наконец-то разродился рыцарь. — Да тебя…
— Вежливые люди сначала представляются в благородной компании, — попенял я ему покровительственно, — да где уж тебе этикету было научиться. Наверное, когда с гор за солью спустился, тебя франки в гвардию забрали. Так до сих пор очухаться от радости и не можешь, что здесь тебе овец барать не приходится. Кстати, а где твоя клетчатая юбка? Я слышал, что дворяне скоттов носят юбки, потому что сами делают всю женскую работу по дому. Это правда? Вы и младенцев грудью кормите?
Жандарм, несмотря на пару десятков килограмм железа на нем, лихо спрыгнул на песок, слегка присев. И тут же выпрямился.
— Барон Джон Кармайкл к вашим услугам, мон сьер, — ответил он, снимая с седла страшного вида секиру и с гулом прокручивая ее вокруг кисти в латной перчатке.
— А ты всегда так дерешься — весь в турнирном железе — против безоружных и бездоспешных? Как это бла-а-ародно. Прямо железный дровосек. Уже боюсь!
Бинго! Удалось все же смутить этого терминатора, который, с молчаливой злостью оглянувшись на остальных гвардейцев и видя их молчаливую неодобрительную реакцию, сменил боевой топор на шотландский палаш с вычурной гардой корзинкой.
И спросил меня в свою очередь, сдерживая злость и стараясь быть вежливым:
— Могу ли я узнать имя юного нахала, который скоро умрет? За кого мне свечку в церкви ставить?
— Конечно, можете, барон. Я — дон Франциск, принц Вианский. Племянник твоего руа. Никогда еще не дрался с железными дровосеками.
И встал так в картинной позе, опираясь на меч. Типа, клал я на всех на вас с прибором. Имея за спиной почти два десятка арбалетов, можно позволить себе быть нахально-храбрым.
— Вот ты-то, сопляк, мне и нужен, — вскричал жандарм и лихо бросился вверх по сходням, пробуксовывая железными сабатонами на посыпанных песком наклонных досках.
Мама дорогая, допинделся-таки я до цугундера. Сознание интеллигента розлива третьего тысячелетия, привыкшего к безнаказанности самых поносных оскорблений в сетях, впало в полный ступор при виде быстро приближающегося железного человека с метровым ножиком в руках, которым он меня собирается всерьез на пятаки порубать. Все вижу, все слышу, а сам даже «мама» сказать не могу. Полное оцепенение. А «за козла» ответить придется всерьез. Прямо сейчас. С летальным исходом.
И стрелки мои не стреляют в него, суки, а я так на них надеялся. Поединок же, никто не вмешается. Не бла-а-ародно это, епрть. Так и остальные шотландцы на берегу просто смотрят не дергаясь.
И вот пока сознание старика-интеллигента находилось в оцепеневшем ожидании скорой смерти, тело юнца, дождавшись, пока шотландский рыцарь вскарабкается на палубу, само сделало шаг назад в сторону, ловко увернулось от широкого размаха палаша и засадило прямым выпадом узкий меч прямо в левый глаз барона, в щель шириной в ладонь между бугивером и шлемом.
Все пронеслось буквально за какие-то секунды. Я даже не успел как следует осознать, что именно произошло. Как во сне, ей-богу. Полное ощущение, что все это сотворил я сам, и я же сторонний наблюдатель за всем этим.
Попытался вытащить шпагу из глазницы шотландского барона, но она там прочно застряла, и у меня ничего не получилось.
А упокоенный бретер вдруг подогнул колени и с лязгом грохнулся на них, заваливаясь на правый бок.
Пришлось выпустить клинок из руки.
Рыцарь упал на палубу на бок и откинулся навзничь. Звук был такой, как будто уронили шкаф с металлической посудой. Одновременно глухой и звонкий.
Шпага торчала из него могильным крестом. Почти прямо вверх.
Филипп подбежал к поверженному врагу, уперся ногой в его кирасу и с силой вытащил шпагу из черепа шотландца. Затем протер ее не совсем свежей тряпкой и протянул мне, держа двумя руками.
— Благодарю, юноша, — сказал я, убирая клинок в ножны. — Ну что стоишь — обдирай.
И кивнул на груду доспехов на палубе, которые минуту назад по ней так резво бегали.
У конных гвардейцев на пляже дошло до ума, что их предводитель приказал долго жить, только после того, как Филипп с Микалом стали стаскивать с трупа доспехи — сначала шлем и бугивер, потом горжет и наплечники, и они тут же что-то возмущенно забалаболили между собой на неизвестном мне языке. Возможно, гаэльском: так, кажется, он у скоттов называется. И накал выражений в их компании все поднимался.
Но тут на авансцену выступил дон Саншо. Точнее, вышел он к борту барки, которая в данный момент исполняла роль рампы для выступления философа-разговорника.
— Среди вас есть нобили?
Прослушав с берега гневную отповедь о том, что дворяне там все присутствующие, снова спросил:
— Кто из вас будет самый старший по титулу?
— Я, — отозвался молодой человек с откинутым на спину хаубергом, восседающий на караковом ронсене, его вьющиеся рыжие волосы разметались по плечам, а зеленые глаза казались умными. — Виконт Дункан Грозби, ваша милость, седьмой сын маркиза Макбета. Лучник тела руа. Простите, но я не имею чести знать ваш титул.
— Я — дон Саншо, инфант Кантабрийский, наследник короны дукадо, — инфант ловко обмахнул свои ботфорты беретом и добавил ехидно: — Первый сын.
— Ваша светлость. — Молодой шотландец вежливо поклонился насколько мог, сидя в седле.
— Ваша милость. — Саншо сделал ответный поклон, но намного мельче, показывая тем самым, что представление сторон состоялось, и кто из них главный бабуин в стае, они выяснили.
— Вынужден вас огорчить, ваша светлость, но мы имеем приказ руа франков Луи об аресте инфанта Наварры Франциска Феба, — виконт подбоченился в седле, — и препровождении его в шато Плесси-ле-Тур. Здесь недалеко…
— Вы лично имеете такой приказ? — спросил дон Саншо. — Вы можете его мне предъявить, ибо такие приказы по отношению к соседним наследным принцам монархи устно не отдают.
— Приказ был у барона. Мы только получили устное распоряжение от сенешаля его сопровождать и оказать ему всяческую поддержку, — честно ответил юноша.
— Микал, — повернулся инфант к моей свите, усердно обдиравшей баронский труп, — там есть какая-либо бумага с печатью монарха франков?
Микал встал на колени и на голубом глазу ответил:
— Нет тут никакой бумаги, ваша светлость. Только кошелек кожаный, шитый золотой нитью, и в нем ровно сто золотых франков, «конских». Я уже пересчитал.
Далеко пойдет этот ловкий шельмец в этом мире. Я сам видел, как он засунул пергамент, свернутый сплющенной трубочкой, в свою сумку, но промолчал — оно мне надо?
— Как видите, мон сьеры, — дон Саншо снова обернулся к шотландцам, — письменного приказа у вас нет. Куда его дел барон — мне неизвестно. Так же, как неизвестно мне, а был ли такой приказ у него вообще. Вам же такой приказ лично никто не отдавал, даже устно. Может, никакого письменного приказа и не было? И здесь вообще-то Анжу — земля Неаполитанского ре, на которой приказы руа франков не действительны. А имеем мы на данный момент куртуазный поединок двух кавальеров, поспоривших, чья прекрасная Дама самая прекрасная на белом свете, в котором вашему барону просто не повезло. Глядя на молодость противника, он недооценил его. Хотя всем прекрасно известно, что лучшие учителя фехтования на континенте — именно у детей коронованных особ. Я ясно выражаюсь? Всем понятны мои слова?
— Нам надо посовещаться, — сказал юный виконт.
Дон Саншо куртуазно поклонился в знак согласия.
Шотландцы, несмотря, что были под прицелом наших арбалетов, спокойно спешились, сбились в кучку и что-то терли там между собой, иногда подавая возмущенные голоса. Казалось, что наши арбалеты им как бы по барабану. Храбрые люди!
Через пять минут шотландского междусобойчика виконт спросил:
— Могу я подняться на борт и осмотреть тело барона?
— Имеете от меня на это устную охранную грамоту, — ответил дон Саншо и сделал приглашающий жест рукой.
Пока юный шотландский стрелок шел до сходен, Микал слегка подался назад, дернул плечом, и от этого мимолетного движения лямка его матерчатой сумки упала ему в руку. И он практически незаметно даже для меня — который на него смотрел, — скинул сумку в открытое окошко кормовой надстройки, которое возвышалось над палубой всего на локоть.
— Вы признаете, что по правилам благородного поединка, принц имеет все права на доспехи, коня и носимое имущество барона? — спросил дон Саншо виконта, когда тот поднялся на палубу барки.
— Никаких сомнений. Поединок я видел сам.
— Тогда прикажите вашим людям, чтобы они сняли с коня доспехи, седло и упряжь, а также все оружие, которое навешано на жеребца покойного барона.
Виконт отдал такой приказ: ну, мне так кажется, потому что я снова не понял, что он там крикнул. Но внизу все закипело. Сразу пятерка гвардейцев стала раздевать коня.
А виконт, подойдя к телу барона, проверил мощницу, поясной подсумок и левую латную перчатку. Выпрямившись, он отрицательно покачал головой и снова что-то крикнул вниз с борта своим соратникам.
— Виконт, если вам угодно, то все благородные люди моей свиты поклянутся вам, что никакого пергамента с приказом они не видели, — предложил я, зная, что Филипп, пока Микал воровал пергамент, был занят боковыми застежками баронской корацины.
Ничем я не рисковал. Ни капельки. Микал у нас ни разу не благородный. Я же сам совру — недорого возьму, под любой присягой. Остальные вообще ничего не видели.
— В этом нет необходимости, ваше высочество, я все видел сам, — ответил благородный шотландский юноша.
— Тогда, виконт, вы можете забирать тело вашего предводителя для достойного христианского погребения, — разрешил я.
Четверо гвардейцев поднялись на борт и снесли на берег тушку барона, на котором из ценностей остались только шелковая рубашка и ладанка на шейной золотой цепочке.
Затем гвардейцы французского короля по одному стали вносить на палубу мое новое имущество.
Большой кованый конский нагрудник с упряжью его закрепления. Нагрудник был славной работы — умелый мастер делал, — абсолютно новый, белого металла и посеребренный — королю такой иметь незазорно. По краю его шла красивая резьба по металлу, растительный орнамент: розы, листья и шипы. Нижние края нагрудника выгибались вперед, создавая пологие ребра жесткости, заканчивающиеся выступающими углами. Неслабо достанется тем пехотинцам, в строй которых врежется на полном скаку тонная туша дестриэра, в такой нагрудник одетая. Сомнет, стопчет.
Железную маску с лошадиной морды, выкованную под образ мифического зверя с тупым рогом во лбу и султаном из трех страусовых перьев: белым, зеленым и красным. Также посеребренную и покрытую искусной гравировкой.
Сегментную броню с конской шеи.
Кольчугу с той же шеи.
Седло с высокой спинкой почти до лопаток и ярко выраженной передней лукой. Седло сплошь было покрыто резной слоновой костью. Даже седалище. Всем понтам понты — на таком жестком седле задницу отбивать.
Длинный вальтрап под седло из красного бархата, по бокам изнутри подбитый кольчугой — от стрел.
Попону с крупа коня — тяжелую, ее несли, свернутую как ковер, сразу три стрелка. Снаружи она стегана ромбами, набитыми паклей. Ромбы белые и зеленые. С изнанки попона подшита мягкой шерстяной тканью. А между этими слоями ткани попона полностью собрана из металлических колец.
Посеребренные широкие стремена с путлищами.
Богатую уздечку, крытую красным бархатом с серебром.
Страхолюдный боевой топор барона.
Меч-бастард.
Клевец.
Короткий гнутый арбалет — аркебуз с дугами из рога пятнистого оленя в чехле из замши. Со стременем и хитрым бронзовым механизмом заряжания с седла рычагом.
Кожаная лядунка с двумя горстями свинцовых пуль, запасной тетивой и пулелейкой.
Заседельный чемодан толстой кожи на серебряных застежках. Я даже не предполагал, что такие удобные вещи делали столь давно. Что в чемодане лежит, я потом посмотрю, не будем терять лицо.
Бурдюк с вином.
Бурдюк с водой.
Сумка с походными харчами.
Плащ суконный бурого цвета, который, скорее всего, использовался как одеяло. С него даже не все репьи были вычесаны.
Вроде все — конь стоит голый в одном недоуздке.
Может, что еще от имущества барона у его валетов осталось, но они, надо думать, не разбежались это отдавать мне.
— Коня заводить? — спросил виконт, который молчаливо простоял на палубе всю церемонию отдачи имущества проигравшего в поединке.
— Виконт, вы согласны со мной, что самая прекрасная девушка на свете — это демуазель Иоланта де Меридор из замка Боже в Анжу? — завел я старую пластинку.
— Как будет угодно вашему высочеству, — дипломатично ответил шотландец. — Я ее не видел, но я верю на слово столь умелому бойцу и благородному кавальеру. У меня самого пока нет Дамы, честь которой я должен был бы оспаривать.
И поклонился мне, приложив руку к сердцу в знак своей искренности.
— Тогда не будет ли вам в беспокойство отвести этого коня ей в шато Боже. Тут недалеко и вам по дороге. Только обязательно скажите Иоланте, что сегодняшний подвиг я совершил во имя своей Дамы и под ее цветами. — Я показал на розетку, которая была пришита Иолантой к моему левому плечу. — Вам это не трудно, а ей будет приятно. Кстати, старый барон де Меридор очень гостеприимен и без чаши отличного вина вас не отпустит. И к тому же в замке есть капеллан, который может совершить заупокойную службу по вашему барону. И еще у капеллана чарующий голос, который редко когда услышишь.
— Буду счастлив сослужить вам эту службу, ваше высочество, — сдержанно поклонился виконт.
— Вот и прекрасно. Мы расстаемся добрыми друзьями, и это хорошо. И помните, виконт, что в Наварре, Бигорре, Фуа и Беарне так же нуждаются в смелых благородных всадниках, как и в Туре, только мой двор веселей будет, чем у Паука. Не обещайте ничего. Просто запомните это. Мало ли какие в жизни бывают повороты. А теперь прощайте, нам пора отплывать.
— Виконт, если вашим людям будет не трудно, пусть отвяжут наши канаты с надолбов, — попросил в свою очередь дон Саншо.
— Почтут за честь, ваша светлость, — поклонился виконт инфанту и опрометью слетел по сходням, пока эти дурные принцы не нагрузили его еще какой работой.
Через три минуты на пляже никого не было, а матросы, занеся на барку сходни, вытягивали на борт освобожденные шотландскими дворянами канаты.
Нас больше ничто не держало во Франции.
Я с несколько щемящим чувством посмотрел на эту кучу музейного железа, которое теперь стало моим, и очень позабавился видом стального гульфика в виде эрегированного полового члена, лежащего поверх всей кучи. Так мне и надо, чтобы не выеживался сверх необходимого.

Глава 6
РЕЧНОЙ КРУИЗ

Только отчалили, как рядом нарисовался дон Саншо Лоссо де ла Вега с дурным вопросом: зачем я отдал такого замечательного турнирного коня, стоимость которого не меньше полутора сотен двойных турских ливров, если не больше?
— Понимаешь, брат, — сообщил я одноглазому инфанту свои резоны, — очень уж хотелось быстрее от берега отвалить, пока скотты напрягают мозговую мышцу, где мы их надули. К тому же места в трюмах у нас все заняты. Вводить этого монстра на борт — это значит кого-то, все равно кого, из наших коней пришлось бы выводить на берег и бросать его там, что подозрительно, потому как наши андалузцы хоть и дешевле стоят, но таким воякам, как эти скотты, они все равно не по карману. Это раз. Время потеряли бы — это два. Рокировка коней выглядела бы странной, а любая странность вызывает подозрение — это три. К тому же в шато Боже они убедятся, что Иоланта действительно моя Дама сердца. Так что я из безвыходного положения сделал широкий и красивый жест, который мне ничего не стоил.
— Так уж ничего и не стоил?
— Я этого коня не покупал, — усмехнулся я.
— А твой великолепный дестриэр, оставшийся в Плесси-ле-Тур, уже в счет не идет? — поднял инфант бровь над единственным глазом.
— Скупой платит дважды, — выдохнул я.
— Не слышал такой пословицы, — покачал головой инфант.
— Теперь знаешь.
— Феб, ты такой умный стал, после того как тебя по голове приложили. Может, стоит это чаще делать? — засмеялся дон Саншо.
— Все бы тебе зубы скалить, — попенял я ему.
И отметил, что дон Саншо ни на секунду не усомнился в том, что виконт отведет коня в шато Боже к Иоланте, а не присвоит такую ценность себе. И понял, что мои привычные перестраховки тут могут этих людей просто оскорбить в лучших чувствах. На пустом месте.
Стрелки спустились в трюм, откуда доносился ощутимый запах навоза, и принялись вычищать стойла, выбрасывая ценное органическое удобрение прямо за борт. Дом шкипера, оказалось, был далеко — под Орлеаном.
Другие устраивали себе спальные места заранее на палубе.
Марта — жена прибившегося ко мне литейщика — на носу барки, где было устроено что-то вроде очага, занялась готовкой на всю компанию. Девочки ей в этом посильно помогали, чего не сказать о ее муже, который, сидя на фальшборте, с тоской глядел на восток.
Дети литейщика, осторожно и не поднимая шума, сунули нос в каждый угол на барке, пока старшего не припахали колоть дрова для очага. А младший успел сойтись с пажом дона Саншо, и они уже увлеченно о чем-то спорили. Мальчишки! Сословные различия имеются, а вот сословной розни в таком возрасте еще нет.
Скоро запах свежего навоза стали перебивать запахи вареных копченостей. Судя по всему, на ужин у нас будет так надоевший еще в лесу кулешик. А еще говорят, что Франция — страна изысканной кулинарии. «Все врут календари»…

Луара, Луара…
Охи-ахи…
Бель Франс…
Ничего особенного. Скучные, поросшие ивой берега, как на Кержаче, по которому я студентом катался в байдарке. В лучшем случае — Десна, Двина, верховья Волги. Ничего экзотического, окромя время от времени выползающих на берег махин феодальных замков. Те — да, в ассортименте и разнообразии. Есть на что посмотреть. Впечатляет. А потом — все та же лесная глубинка с редкими рыбачьими лодчонками.
Барка сплавляется медленно, синхронно скорости течения реки, которое тут довольно сонное. Шкипер кормовым веслом крутит, а все остальное не отличается от сплава плота. Главное — кораблик на стрежне удержать и на мель не посадить. А мели и песчаные косы тут часты.
Встречные барки вверх по течению идут под парусом. Или стоят на якоре, когда ветра нет. Якоря тут интересные — из отслуживших свой срок мельничных жерновов. Я и не подозревал, какие в этом веке они мелкие — метр в диаметре максимум. Но большинство мельче.
И что самое поразительное — никаких бурлаков, как на Волге, и в помине нет. Даже лошадей или волов, чтобы по берегу бечевой тянули барку против течения. И не понять сразу, в чем тут засада. То ли в том, что труд французских бурлаков очень дорог (но и русские бурлаки были одной из самых высокооплачиваемых профессий, а что Репин их в рванине рисовал, так это рабочая спецодежда), то ли в том, что земля по берегу кому-то вся принадлежит и за прогон бурлаков платить надо местному феодалу. Причем через каждые десять километров — новому.
По этому поводу по ночам мы и сами на якоре стоим посередине общественной воды, вывесив на носу и корме по фонарю со свечкой. В темноте на мель сесть — как нечего делать. Вот и стоим. Часовых ставим своих, не надеясь на команду. И спим с оружием под боком, по выработавшейся уже привычке. Опасаемся даже не людей Паука, а местных баронов-разбойников.
Или просто разбойничков, без баронов. Таких тут тоже хоть отбавляй.
Если бы не город Анжер, то мы и не заметили бы, как вышли в знаменитую в мое время Луару, которая притягивает половину русских туристов во Франции.
Анжер также прошли спокойно, неторопливо полюбовавшись на темную громаду герцогского замка.
Пытались, правда, вооруженные протазанами местные таможенники неаполитанского короля взять с нас свою мзду, потому как им «за державу обидно», но обломались и лодочки свои обратно к берегу повернули. Принцы с рыцарских коней провозного не платят, а чтобы побережное взять, так это нам надо в черте города швартоваться, а мы проездом.
Еще рыба с борта ловилась хорошо, даже на ту примитивную снасть, что я позычил у команды баржи — ветка орешника, плетенная из конского волоса леска и костяные крючки. Один, правда, бронзовый. Грузило из свинцовой дробинки и поплавок из гусиного пера. Хорошая рыба ловилась. Кому у нас скажешь, что пятикилограммовые судаки практически голый крючок хавают без прикормки — засмеют, как Мюнхаузена. На полоску от портянки клюют. А вот когда я на такую примитивную удочку девятикилограммового карпа вытащил, то почудилось, что просто в рай попал. Правда, водить его пришлось чуть ли не с полчаса и подсачивать всем чем под руку попало.
Жаль только всласть не посидеть мне так с удочкой: полтора-два часа — и все. Больше даже нашим сорока человекам не съесть то, что я за это время наловлю. Это учитывая, что мелочь — до пяти килограмм, я обратно в реку выкидывать стал уже на второй день.
Жена моего литейщика уху готовила просто великолепно. В большом казане на всю ораву. С черным перчиком, лимончиком, оливками и каротелью. Так что и горячей юшки похлебать, и рыбки вареной отдельно под белое вино из Боже употребить с ноздреватым серым хлебом, которым местные пейзане торговали на реке прямо с лодок. Картошки только не хватало для полного счастья. Мля буду, всех Колумбов отловлю раньше кастильской короны и пахать заставлю, потому что какая это жизнь — без картохи-то?
Но как бы ни была стряпня литейщиковой жены вкусна, к концу нашего речного круиза рыба в меню, к моему сожалению, уже всем встала поперек горла. Неблагодарная скотина человек — разнообразия во всем требует. Жаль; рыбалка давала мне время не торопясь раскинуть мозгами над очередной порцией информации, которую я впрямую выпытывал у Микала и окольными путями — у дона Саншо.
Приелась народу рыба, хотя Марте удавалось даже паштет из рыбы для нас испечь. По вкусу что-то типа еврейской фаршированной рыбы, только без шкурки. А вот чередование рыбной диеты с классическим немецким бигусом пошло на ура. Так что объели мы всей баржой лошадок на капусту изрядно, пока до Нанта добирались.
Ну и какое путешествие без курьеза? Уже после того, как проплыли Анжер, подошел ко мне сержант и долго мялся, пока не выдавил из себя просьбу показать ему мой «смертельный» удар шпагой. Я обещал, что как только поправлюсь, так обязательно его этому обучу. Мне не жалко, а уважение такого опытного вояки дорогого стоит. Тем более у меня на него планы прямо наполеоновские.
Но и на тему навыков своего тела всерьез задумался: как бы их в управляемом режиме поиметь? Не берсерковать же каждый раз! И так чую, что с церковниками меня напряги ждут.
Но сначала был очень серьезный разговор с Уве по поводу Фемы. На целый вечер. Дона Саншо очень задели слова мастера, что если он такого слова не знает, то и рассказывать ему о ней незачем. Я же о Фемгерихте знал кое-что — все-таки целый кандидат, и, специализируясь по германиям, трудно пройти мимо такой темы, но хотелось бы услышать из первых уст: правду ли в наших книжках пишут, или как про Сталина — только байки травят?
В германских землях Фемгерихт отказался ночной тенью Фрейгерихта или, как пишут в учебниках — суда шеффенов. Присяжных, значит. Они в основном и судили, а поставленный властью фрейграф эти решения только оформлял. Считалось у нас, что Фрейгерихт более продвинутый и демократичный суд, чем непосредственное разбирательство императорского судьи или суда местного феодала. Только разница была в том, что на императорский суд стражники за шкирку приволокут, да еще древками копий по дороге напинают, а на Вольный суд явка вроде бы как добровольная, никто принудить не может в принципе.
Вот и занималась Фема поначалу теми, кто уклонялся от явки в Фрейгерихт. Но это только поначалу. Потом Фема прибрала себе власти по самое не могу. Забавно, что Фема вообще не касалась дворян и евреев. Ее жертвами было исключительно третье сословие, исправно платящее десятину в костел. И в большинстве дел основу составляли толкования веры, точнее — нарушение десяти заповедей. Но самое страшное было даже не в этом, а в том, что суд Фемы был тайным даже от подсудимого. Причем особенно от него.
— Вы мне не поверите, но достаточно голословного обвинения, которое подтвердят несколько человек под присягой. При этом они могут вообще ничего даже не знать о том, что произошло. Они подтверждают лишь убеждение истца в его правоте, — горячился Штриттматер, торопливо нам это рассказывая. — И все — приговор вынесен.
Я еле успевал за ним толмачить синхронным переводчиком.
— И каковы наказания? — заинтересованно спросил дон Саншо.
Я перевел.
— Всего два, ваша светлость: изгнание или смерть. Но первое присуждается редко. Только если среди шеффенов есть у подсудимого заступники. Подсудимого на это судилище не вызывают, он даже не знает, что стал объектом заочного разбирательства. И делается это лишь из того соображения, чтобы он не сбежал от наказания. Как правило — повешения.
— Ну и что же ты натворил, drug sitnyi? — поощрил я мастера к дальнейшим откровениям.
— Точно не знаю, сир. Вроде в колдовстве меня обвинили, потому что мои колокола звучат красиво, без хрипоты, божественным звоном и слышно их далеко. А с последней работой ко мне просто очередь выстроилась. Но меня предупредили, что такой приговор надо мной навис. Я и сорвался со страху, покидав в повозку что под руку случилось. Был у меня там и фургон большой, да я коней продал — кормить их накладно, а если куда ехать придется, то их всегда купить можно. Осла этого мне доносчик мой и презентовал вместе с вестью, что я приговорен. Думаю даже, не по особой доброте душевной он это сделал, а оттого, что если меня повесят, то все конфискуют в пользу города, а так практически все, что я нажил, осталось ему — моему партнеру, через которого я работал в Мали  не. Он мастер там цеховой. А так для властей получается, что как бы я свое имущество вывез с собой полностью. В том числе не только вещи, но и секреты моей новой разработки ему достались. Сам-то я мастер бродячий — не каждый день в городах колокола нужны. Вот и кочуешь из города в город. А в Мали  не хорошо — город с репутацией. За небольшими колоколами туда купцы сами приезжают.
— Ты про Фему давай подробней рассказывай, а не про колокола. Про колокола в Беарне говорить будем, — подтолкнул я его к основной теме допроса.
— Сир, — просто взмолился мастер, — не выдавайте меня им. Я отработаю, я все, что хотите, вам отолью. Я много умею.
— А мортиру из бронзы мне отлить сможешь? — спросил я его.
— Могу. Я отливал уже короткие бомбарды. Как колокола. Для Кельнского архиепископа.
— А из чугуна?
— Не пробовал из чугуна, сир. Врать не буду.
— А по чертежу сможешь?
— Был бы чертеж, ваше высочество, тогда что угодно смогу. Только из бронзы.
— Как poroch делать, знаешь? — и осекся, потому как припомнил что слово «порох» по-русски изначально означает всего-навсего «мелкая пыль» — прах, да и само это слово русское, и поправился: — Огненное зелье.
— Простите, не понял, сир, последних ваших слов.
— Пульфер? — употребил я немецкий термин.
— Знаю я этот секрет, — с облегчением закивал бородатый мастер. — Только вот китайский снег — вещь редкая. По крайней мере, у нас.
— Вот и laduschky. Теперь проясни нам: почему ты так далеко убежал от места судилища?
— Так я, сир, к тому и веду. Приговор привести в исполнение должен каждый присутствующий на Фемгерихте шеффен — кто первым доберется с веревкой до жертвы. А могут убийцу и нанять. Потому как они должны меня преследовать до тех пор, пока не повесят. Правило у них такое. Неотвратимость называется. Я всего на шаг впереди от своих убийц. Еле ушел. А тут осел околел… Я и впал в смертный грех отчаяния.
— И за море за тобой с веревкой побегут? — спросил Саншо.
— Нет. За море не пойдут, — убежденно сказал Штриттматер. — Но по землям франков, по Бургундии, по Свисланду, по Тевтонскому ордену, по Поланду рыщут как у себя дома. Про империю я уже не говорю.
— Вот и успокойся. Ты под моей защитой. Скоро в Нанте наймем большой корабль и уплывем в Пиренеи. А в моих землях любой дойч за лигу виден, — похлопал я по плечу мастера. — Думай лучше, что тебе для работы будет потребно. И еще я тебе учеников дам — один не справишься с тем, что мне нужно. А ты мне из них мастеров выучишь.
— Дай бог, дай бог, — прошептал мастер, мелко крестясь.

Все-таки, несмотря на всю науку третьего тысячелетия, недостаточно знаем мы о гормональном аппарате человека. Можно сказать, вообще ничего не знаем. С меня, как историка, какой тут спрос, если современные мне врачи человека в целом вообще лечить разучились. Каждый из них знает какую-либо часть нашего организма. Ее и лечит тремя десятками вызубренных в институте апробированных методик. Не подошла одна — применят другую, с иной химией. Лекарства могут месяцами подбирать, пока ты загибаешься. Названий-то в десятки раз больше, чем самих лекарств. Бли-и-ин, а здесь и йода-то примитивного нет! А вот пыряют друг друга разным отточенным железом в разы чаще, чем у нас дома.
У меня от этих гормонов не только все время стоит как деревянный, но и зуд в лапочках появился. Не о том, что вы подумали, а обуяла невероятная жажда деятельности. Причем такая — вперед и с песней, «задрав штаны, бежать за комсомолом»; потом посчитаем, во что это нам обойдется. Пушками брежу даже ночью — медными, зеркально блескучими символами фаллическими. Рецепты черных порохов пытаюсь вспомнить. Америка, так вообще свет в окошке и звезда в лукошке: картошка, подсолнух, баклажаны, кукуруза, какао, САХАР!!! Одновременно хочется сделать всех счастливыми и писать стихи. «Я помню чудное мгновенье», когда «смотришь ты синими брызгами»…
А барка неспешно сплавлялась в сторону Атлантического океана.
Остановились как-то раз на деревенской прибрежной ярмарке — десяток возов и два десятка лодок, торговля меновая в основном. Добрать надо было свежих продуктов — кур, меда, сушеных яблок, хлеба и сыра. А я так не удержался и купил не глядя местную гитару. Задорого. Для местных крестьян задорого. Потому как инструмент не совсем местный, а привозной из Валенсии. И только потом, когда отплыли, увидел, что в этой гитаре аж десять струн из воловьих жил. На грифе колки веером. А сама больше на мандолину-переростка похожа. А то и на индийский этот, как его… под звон которого Кришну харят?
А-а-а, где наша не пропадала… На двенадцатиструнке играл и к этой приловчился. Настроил струны попарно, без шестой. Корявенько, без основного баса, но тренькать можно. Что и делаю, облокотившись на надстройку, мелодии молодости пощипываю — из осторожности только медленные. А то как «Рамштайн» про два патрона включу, так меня свои же люди сдадут в инквизицию на перевоспитание. И не подумайте о них чего плохого. Не от корысти или злобы — только от страха Божьего за спасение моей души.
Детишки литейщика расселись рядом на палубе — никакого чинопочитания, и канючат «еще» да «еще».
Не понял… Я что, со своим десятком блатных аккордов тут у них за крутого шоу-трубадура проскакиваю? Похоже, что так.
Пощипал на бис «Зеленые рукава», сугубо инструментально. Мелодия на все времена и на все возраста. Большинство критиков считают ее фольклорной, но итальянский стиль композиции говорит об обратном. Скорее всего это действительно творчество влюбленного в Анну Бойлен тоскующего английского короля Генриха Восьмого, гуманиста и реформатора и, как следствие, кровавого чудовища. Талантливые музыканты часто становятся деспотами и монстрами на троне. Русский царь Иван Грозный тоже был гениальным композитором, только писал он церковную музыку, оттого широкой публики неизвестен с этой стороны.
Художник Гитлер…
Поэт Сталин…
Публицист Троцкий…
Писатель Гамсахурдия…
Нельзя творческую интеллигенцию допускать до власти. Слишком впечатлительные они.
Стрелки подтянулись с матросами ко мне поближе. Дистанцию держат, но уши у всех как локаторы.
Стемнело.
Фонарики повесили.
А они все ждут продолжения концерта. Ненавязчиво так, словами не просят, но атмосферой давят. Сенсорный голод у людей. Понять можно.
Подумал я здраво и обокрал БГ на стихи. Грубо перевел для детей на немецкий «Под небом голубым» и запел про то, что «есть город золотой»…
А голос-то у меня оказался нехилый: сильный, бархатный и красивый. Басков отдыхает. Хотя я и так принц, Феб — красавчик златовласый, девки благородного звания сами на шею вешаются. Это уже перебор с бонусами, или такое чувство юмора у того, кто меня в это тело засадил.
Потом перевел ту же песню на язык франков и спел уже для всех.
— Чьи это стихи? — спросил дон Саншо.
Пришлось потупиться скромно и «признаться»:
— Мои.
А куда деваться? Я и так уже самозванец, лжец и соблазнитель невинных дев. Так что звание плагиатора не сильно повышает кучку моих грехов.
— Тебя точно надо чаще бить по голове, — задумчиво произнес инфант. — Надо же, какая прекрасная куртуазия… А раньше ты только на дудочке свистел, как пастушок.
Чего только про самого себя не узнаешь вот так, ненароком…
Потом я еще несколько медленных битловских композиций сбацал, чтобы избыть накатившую тоску по податливому женскому телу, — в школе мне это помогало преодолеть пубертат. И тут этот рецепт оказался универсальным. Все же возраст у тел одинаков. После «Герл» и «Мишель» давление спермотоксикоза на мозги малехо отпустило, перейдя в мечтательную грустинку.
Снова в голос пою и думаю: «А не сболтнул ли я чего-нибудь лишнего?» Все же я попаданец. А попаданец просто обязан советовать на ухо Сталину, убить «кукурузника», создать промежуточный патрон и командирскую башенку на Т-34. Да… и перепеть Высоцкого. Полный набор, да не к этому времени. Потому как и Сталин, и «кукурузник» тут я — един в двух лицах. На все остальное просто технологии не доросли. А Владимира Семеновича еще адаптировать и адаптировать к местным реалиям. Взять хотя бы его прекрасные рыцарские баллады… «Значит, нужные книжки ты в детстве читал…» — вроде как про этих жителей писано, но они просто не поймут, о чем я глотку надрываю. Где монастырские послушники, а где рыцари? Дистанция несовместимая.
Сам удивляюсь, как наблатыкался я моментом переводить с языка на язык. А тянется хорошо, душевно. На ходу сочиненное.

Вдоль Эбро гуляет, вдоль Эбро гуляет, вдоль
Э-э-э-эбро гуляет
Эскудеро младой.
А донна младая, прекрасна, свежа и… С под кружев мантильи
Льет слезы рекой.
— О чем дева плачешь, о чем дева плачешь, о чем дева плачешь,
Воды Эбро солоня?
Я рыцарь без страха, упрека и лени. Готов защищать тебя
Твердой рукой.
— За два мараведи гитана гадала, старуха гадала,
За ручку брала,
Не быть тебе дева, — гитана сказала, не быть тебе дева
Идальго женой.
Поедешь венчаться, в Туделу, в соборе. Поедешь венчаться…
Обрушится мост.
Вдоль Эбро гуляет, вдоль Эбро гуляет, вдоль Э-э-э-эбро гуляет
Кабальеро младой.
А донна красива, но бледно-зелена. Лежит себе вечно
Под быстрой рекой.

Тренькнула последняя струна. В образовавшейся тишине только жена литейщика откровенно всхлипывала, тихо плача и утирая слезы передником. Совсем как русская баба.
Разрывая тишину, раздались аплодисменты со стороны темного берега.
— Шарман, шарман, — с некоторой ехидцей в голосе сказала темнота. — Не чаял встретить в такой глуши интересного поэта. Вот только с размером строф у вас просто беда, молодой человек. Вас разве не учили стихосложению?
— Кто там так дерзко голос подает! — гневно рявкнул шевалье д'Айю.
— Франциск дю Валлон де Монкорбье, мессиры, — спокойно отозвалась темнота, — к вашим услугам.
«А не слишком ли близко мы стоим от берега, — моментом подумалось мне. — В самый раз для бандитского налета на лодочках».
А вслух сказал:
— Я с удовольствием возьму у вас пару уроков, мессир, но только утром. Приглашаю вас к завтраку. Ночь предназначена Богом исключительно для сна, а то разное может приключиться по дьявольскому наущению, пока Бог спит, в том числе можно будет проверить, узнает ли завтра шея, сколько весит зад.
— Вы меня озадачили, мон сьер, — донеслось из темноты. — Что ж, сомневаюсь в явном, верю чуду. А за приглашение спасибо. Непременно постараюсь почтить ваш завтрак.

Ночь прошла спокойно. Наверное, потому, что выставили тройной караул. Один явный и два секрета. Но пронесло, в темноте нас никто так и не побеспокоил, хотя я очень опасался нападения, зная репутацию этого «мессира Франсуа» из книжек моего времени.
Но господин дю Валлон де Монкорбье нарисовался утром один, без подельников. Так сказать, без ансамбля…
Послали за ним лодочку с одним матросом. Эта долбленка все время за нами так на привязи и плыла. Вот и пригодилась.
Лицо пришельца было морщинистым и старым. Глаза светлые. Выцветшие. На вид ему было лет под шестьдесят, а вот как на самом деле? Трудно сказать. Тем более под седой недельной щетиной. Бродячая жизнь быстро старит. Достаточно на сибирских бичей посмотреть.
Одет пришелец был по-господски, но потасканно и потерто, хотя и аккуратно. Все что надо, было зашито и заштопано заботливой женской рукой. Судя по свежим ниткам — недавно. На боку у него висел фальшион с медным эфесом в сильно потертых кожаных ножнах. На поясе — тощий кошелек и небольшой кинжал, похоже — мизерикорд. Колет зеленого сукна на крючках выглядывал из-под бурого плаща с капюшоном, сработанного из материала, который я не мог определить даже отдаленно. Свободные штаны ниже колен, а не шоссы с пуфами. Стоптанные порыжелые сапоги до середины икр (видно было, что с ботфортов аккуратно обрезаны пришивные раструбы). Довершал облик длинный посох с привязанным к нему небольшим узлом.
И еще от него густо несло давно немытым телом и гарью многочисленных костров — хоть нос затыкай. Но судя по ярмарке — это вполне нормальное явление в этих местах. Не дай бог вшей натащит — убью!
Однако отказывать от приглашения дворянину, даже пришедшему в таком затрапезном виде, тем самым нарушить слово принца — не комильфо. Просто, когда раздавали миски, я сел с наветренной стороны.
Дю Валлон, не роняя драгоценных слов, не торопясь и со вкусом поел куриной лапши, которая у нас была на завтрак, с удовольствием облизал собственную серебряную ложку и изрек:
— Курятина — праздничная еда, а сегодня вторник. Вы, вероятно, видам?
Ложку при этом он аккуратно завернул в относительно чистую льняную тряпку и засунул в сапог, откуда недавно и вынимал.
— А с чего вы решили, что я слуга церкви, а не ее князь?
Мне стало даже обидно как-то. Дядя вот у меня — целый кардинал. А я чем хуже?
— Ну-у-у… — протянул поэт. — Хоть нынешний папа в Риме и возводит в кардиналы своих малолетних племянников, по сути — бастардов, но вас выдает прическа. К уже сказанному я готов заложить свой фальшион против щепки от полена, что если с вас снять берет, то там не будет тонзуры.
Все вокруг заржали. Окружающий меня народ вообще, я смотрю, на «хи-хи» конкретно пробивает последнее время, словно конопли накурились. Или это отходняк у них такой? Расслабились.
— Угадали — там только повязка на ране, — признал я его умозаключения справедливыми.
Дю Валлон улыбнулся и развел руками, как фокусник, который требует у публики аплодисментов, чем вызвал еще больший смех окружающих. По нему было видно, что смешить людей он любит. Вообще-то полезное качество для того, кто путешествует в одиночку.
— Вы в шутах, случайно, не служили, мессир? — полюбопытствовал сьер Вото.
Наш гость повернул к нему лицо и спокойно ответил:
— Было такое однажды при дворе дюка Орлеанского, в Блуа. Сидел я как-то в жуткой тюрьме славного города Орлеана, знаменитого тем, что его освободила сама Дева полвека назад. Сидел по прозаической причине — казни ждал. А тут его светлость дюк Шарль в честь первого въезда в наследственное владение своей трехлетней дочери Марии, по ее — малышки, просьбе: «сделать в этот день всех счастливыми», не нашел ничего лучшего, как освободить всех нас из тюрем.
Я по этому поводу написал торжественную оду и прочитал ее на площади. Но почему-то эта ода сильно рассмешила маленькую дюшесу, и тогда дюк предложил мне у него службу шута. Наверное, потому, что сам был не прочь побаловаться рифмой.
— И долго вы подвизались на придворной службе? — спросил мой паж Филипп.
— Где-то с год-полтора. Потом затосковал в чертогах принца и снова подался на вольные хлеба, в славный город Мен…
— Где вас снова посадили в тюрьму? — спросил я ехидно.
— А вы откуда это знаете?
Откровенно удивленная физиономия мессира дю Валлона снова вызвала просто пароксизм смеха на барке.
— Догадался, — ответил я, вытирая слезы, вызванные смехом. — И уж вытащил вас из менской тюрьмы на этот раз, наверное, не кто иной, как сам руа франков? Не меньше.
— Вы и это знаете? — Мессир Франсуа был уже откровенно ошарашен.
А мои люди ржали, как на концерте Задорнова. Разогрелись. Теперь только пальчик покажи… А если усложнить задачу и согнуть, то…
— Думаю также, — продолжил я играть в гадалку, — что произошло это не иначе, когда тот ехал мимо на коронацию в Реймс.
Мессир Франсуа только руками развел.
А вокруг раздавался уже не хохот, а всхлипы и стоны. Хотя я нисколько не погрешил против фактов биографии пожилого человека, который сидел передо мной с кружкой яблочного взвара в руках.
— Лучше скажите нам, куда вы направляетесь? — спросил я, когда окружающие немного успокоились.
— Держу путь в Нант, думаю там перезимовать. Хотелось бы на юг, к теплу поближе, но денег столько нет, а доро  га дорога  .
Мессир Франсуа зябко поежился, несмотря на окружающее тепло и сочную зелень конца лета.
— Какое совпадение, — снова засмеялся дон Саншо, — мы тоже двигаемся в Нант.
— У меня есть предложение, подкупающее своей новизной, — заявил я. — Желаете ли вы до Нанта прокатиться с нами на барке, а платой будут ваши уроки стихосложения мне?
— С кормежкой? — заинтересованно спросил дю Валлон.
— Конечно. С нашего стола, — обнадежил я его, не уточняя, что сам питаюсь с одного котла с кнехтами.
— Согласен.
И тут я нанес ему удар, просто «под дых». Крикнув шкиперу: «Отплывай!» — садистски заявил своему новому клеврету:
— Только при одном условии — вам придется вымыться и постираться.
— А это обязательно?
Выражение лица мессира дю Валлона снова вызвало хохот окружающих. Марта даже взвар яблочный расплескала из половника.
— Обязательно, — многозначительно хмыкнул дон Саншо. — А неповиновение чревато: не так давно этот молодой человек, — инфант кивнул на меня, — чуть врача на суку не повесил за то, что тот руки не моет.
Все окружающие радостно заржали, будто им новый скабрезный анекдот рассказали про короля и гусепаску. О! Эту песенку обязательно надо как-нибудь спеть. Хит будет из хитов. ««Я женюсь, я женюсь, я женюсь» — Луи сказал…»
Когда барка выплыла на стрежень и повлеклась вместе с водами Луары в сторону Атлантического океана, дон Саншо, вдруг вспомнив, что он лицо государственное, стал потрошить мессира Франциска на свежие сведения.
И политинформация о международном положении не заставила себя ждать.
— В День святого Петра, — начал свой рассказ дю Валлон, и по его плавной речи чувствовалось, что быть ходячей газетой ему не впервой, — у всех благочестивых христиан была большая радость: сдох богомерзкий султан турецкий Мехмет, второй этого имени. Его сын Баязид Дервиш, как только опоясался мечом их пророка Магомеда, так сразу стал воевать одновременно с Венецией, Австрией, Венгрией и Египтом. Воюет до сих пор.
На святую Изабеллу Катерина Саксонская благополучно разродилась мальчиком. Окрестили Кристианом. Он наследник сразу двух корон — Дании и Норвегии.
В Лионе наконец-то достроили собор, посвященный Иоанну Крестителю, который возводили без малого триста лет. И архиепископ Лиона уже перенес туда свою кафедру. А освящал собор сам кардинал Бурбон.
Теперь — Прованс. В этом году он стал владением руа франков, который подтвердил местным евреям все права, которыми они пользовались при Рене Добром. Однако сезонные рабочие из Дофинэ и Оверни устроили еврейские погромы с насильственным крещением. Десятки человек были убиты с обеих сторон и многие евреи сбежали в Тулузу, Фуа и Байону. Говорят, в Марселе теперь толкового врача не найти.
Кстати, еврейские врачи руки моют, — кивнул политинформатор в мою сторону.
В Риме чума, от которой, прожив пятьдесят девять благочестивых лет, скончался Бартоломео Сакки по прозвищу Платина, префект папской библиотеки, так и не покинувший свои книги, хотя папа Ксист, четвертый этого имени, настойчиво звал его с собой укрыться от эпидемии в окрестностях озера Брачано, куда сбежал весь папский двор. Угас выдающийся ум нашего столетия, автор великого философского труда «De honesta voluptate et valetudine», доказавшего всем, что человек есть то, что он ест. Без всякого различия сословной принадлежности.
Эмир Гранады Али, сын Сада ал-Мустаина, да гореть им обоим в аду, презрев свою животную похоть к средоточию чести наложницы Зорайде, внезапно воспылал воинским духом и захватил у кастильцев крепость Саару. В Кастилии и Леоне моментально прекратили резать друг друга из-за любви к разным инфантам, которых хотели бы видеть на троне, и дружно пошли резать мавров.
В День святого Фердинанда, покровителя арагонской короны, Фердинанд Арагонский, второй этого имени, оставив на время распри с папой по поводу неаполитанского наследства, но умудрившись походя вступить во владение Миланом, присоединился к кастильцам в богоугодном деле Реконкисты. Хотя от старого перемирия еще и пяти лет не прошло. Заодно Арагон и Кастилия на паях заключили протекторат над островами в океане, откуда привозят маленьких певчих птичек.
На Успение Пресвятой Богородицы, в Синтре, осиротела португальская корона. Афонс, пятый этого имени, по прозвищу Африканский, приказал долго жить, удостоившись Святых Даров в монастыре, который не покидал последние годы. На престол вступил его сын — рей Алгарве Жуан, второй этого имени, первым делом повелевший себя называть Совершенным, а вторым деянием возвеличивший своего бастарда до магистра ордена Сантьяго. По слухам, он все носится с мечтой найти морской путь в Индию и безумно разбогатеть на специях. Странные купеческие устремления у человека с репутацией совершенного кавальера, вы не находите?
Первый принц крови у франков — дюк Орлеанский Луи в очередной раз рассорился с дядей и спешно уехал в Бретань, бросив в Амбуазе всех своих шлюх. Говорят, он там собрался приглядеться насчет женитьбы на дочери бретонского дюка, как только папа освободит от его от уз законной уродины — дочери Паука.
Сам руа наш Луи, одиннадцатый этого имени, сидя сиднем в Плесси, как-то умудрился поссориться со своим наваррским племянником, и что-то там произошло, о чем, впрочем, не шибко распространяются. Даже сплетен особых нет. В основном говорят о том, как Луи отобрал владения Наварры в Этампе, Шампани и Невере, нехило округлив таким образом свой домен за счет родной сестры из Фуа.
В Нанте в мае сего года был подписан союзнический договор с Англией, по которому женихом четырехлетней Анны Бретонской объявлен одиннадцатилетний принц Уэльский Эдвард. Дюка понять можно — он ищет союзников против Паука, отстаивая независимость Бретани, но в самой Англии продолжается оголтелая война между домами Ланкастеров и Йорков за корону. И конца-краю этой войне не видно. Как говорят, уже не меньше восьмидесяти принцев с обеих сторон пало на полях сражений, нашли свою смерть в темнице или под топором палача.
Вот, впрочем, мессиры, и все, что случилось в мире за последние полгода.

Микала я отправил отмывать дю Валлона, как самого понимающего толк в этом процессе. Филиппа дал ему в помощь. Дамуазо поморщился оттого, что его в подчинение рабу дают, но ослушаться меня не посмел. И они вдвоем увели бродячего поэта за кормовую надстройку: туда, где был навесной гальюн над водой. Сейчас оттуда слышались громкие визги «жертвы», садируемой водными процедурами.
Тогда к моему лежбищу подсел дон Саншо. Судя по выражению лица инфанта — с каким-то серьезным разговором, а я, разомлевший под ласковым утренним солнышком, лениво произнес:
— Не вижу никаких препятствий к тому, чтобы двум благородным донам не выпить теперь холодного анжуйского.
— Белого или красного? — только переспросил инфант, не читавший братьев Стругацких.
— Ну если учесть, что мы сейчас не будем вино закусывать ни рыбой, ни мясом, то этот вопрос — неактуальный, — посмотрел я пристально в его единственный глаз, — с другой стороны, если красное вино рассматривать как горячительный напиток — все же «кровь земли», то белое в данный момент более подходящее, как напиток прохладительный. Распорядись, будь другом.
Когда наслаждение первых глотков нектара от старого барона растворилось по небу и языку, дон Саншо вновь сделал серьезное лицо и спросил:
— Каков будет твой ответ на то, что Паук наложил на твои земли секвестр? Или отдашь все на усмотрение матушки? Она все же его родная сестра…
— У Капетингов родни нет, есть только повелитель и подданные, — ответил я ему, насколько понимал ситуацию. — Программа Паука на все его правление — уничтожить независимых вассалов и сделать из них придворных слуг, которые кормятся с его руки. Все свои завоевания он складывает в свой домен. Если и есть какие раздачи земель с его стороны, то это прямые вассалы Луи, будь они самые последние башелье. Так что ни мне, ни матушке ничего не обломится. Что с воза упало, то пропало.
— Ты тоже Капетинг, — неожиданно заявил дон Саншо.
— Поэтому я без обратного ответа такое безобразие не оставлю. Только каков мой ответ будет, я еще не придумал как следует. Но он будет очень неожиданным для всех.
— Что ты задумал?
— Объединить всех эскандулаков — васков, басков и гасков — под одной короной. Моей короной.
— Где в своей державе ты видишь мое дукадо?
— Федеративной частью.
— Не понял…
— Федерация — это такое объединение государств, где центральной власти отдается внешняя политика, монетная стопа, сеньораж и война. Все остальные вопросы на своей земле федераты решают самостоятельно.
— Чем это отличается от вассалитета?
— Тем, что у федерации есть сила. Постоянная армия, флот и артиллерия. А не ополчение кабальеро, которое расползется по домам на сорок первый день призыва.
— Значит, будут новые налоги?
— Не без этого.
— Будешь давить сильные дома аристократии? Они же тебе просто так денег не дадут.
— Если будут бегать перебежками и нашим и вашим; если будут устраивать феодальные войны внутри государства — то обязательно. Будут бунтовать, устраивать мятежи — буду давить. В том числе и последним доводом короны.
— Это каким же последним доводом?
— Увидишь. Ты все первым увидишь, брат мой. Немного попозже.
— А куда деть кучу бедных, но гордых безземельных кабальеро? Вот задавят кастильцы Кордову, и не будет магометанской угрозы на Пиренеях. И останутся они без дела.
— Разбойников — на сук, умных — на службу короне за деньги.
— Всех не переловишь, — потянулся Саншо к кувшину, чтобы снова наполнить наши кубки.
— Я и не буду их ловить. Я отдам это право городам, которые объединю в эрмандаду.
— Ты понимаешь, к чему это приведет? Чернь будет вешать нобилей? — Дон Саншо округлил свой единственный глаз и поднял бровь.
— Ни в коем случае. Согласно древним фуэрос, наши города имеют статус коллективного идальго, и в этом статусе имеют представительство в кортесах. Каждого кабальеро-разбойника, пойманного с поличным на территории городской округи, будет судить городской суд, который получит у меня это право в свои фуэрос. И в каждом городе будет мой прокурор, который будет надзирать за законностью, чтобы не было произвола. Также дам им право содержать за счет города стражу для этого. Конную стражу, а не только копейщиков внутри стен. И обязательство выдавать укрывшихся на их территории разбойников законному суду. Однако, в случае внешней опасности, в каждую провинцию назначу капитана, который под своим знаменем объединит все эти городские отряды конных арбалетчиков в единое ополчение. Этим я не нарушу старинные фуэрос, что города вправе не посылать своих солдат воевать на чужие земли. Кстати, перекрытие перевалов на границе с Кастилией не есть война на чужой земле, не так ли?
— Это задушит нашу торговлю.
— Не задушит. Купцов будут пропускать, а вот большие военные отряды — нет.
— Цель?
— Не дать Кастилии выхода к морю. Пусть отвоевывает его у Гранадского халифата. Ты же сам этого хотел?
— Но есть еще Астурия и Галисия.
— Вот наша задача состоит в том, чтобы они вошли в федерацию к нам, а не к Кастилии или Леону. И твоя свадьба будет не последним мероприятием в этой политике.
— Тебя точно надо почаще бить по голове свинцовыми шарами! — восхитился инфант. — А что будет с Арагоном?
— Граница по реке Эбро. Да и нет уже Арагона как такового. Есть объединенная с Кастилией Испания. Вот с ней граница проходит по Эбро и перевалам наших гор. С южной стороны. До Португалии. Тут природа для нас постаралась: не так много перевалов, через которые можно провести армию.
— Но у Кастилии и Арагона останется выход к теплому морю на юге.
— Вот и пусть режутся там с берберийскими пиратами Магриба. Турки перекрыли торговлю с Левантом, значит, товары из Индии и Китая будут приходить в Европу либо через Варяжское море от Ганзы, либо из-за океана, когда найдут новые пути. Вот тебе, кстати, первый признак упадка средиземноморской торговли: венецианские евреи перебираются на жительство в Голландию. И не просто так, а со всеми капиталами. А они держали две трети торговли специями по Европе. Северный берег Пиренеев — это морская торговля со всей Европой. И в перспективе — со странами за океаном. А мы посередке. Зря, что ли, Португалия из шоссов выпрыгивает — ищет морской путь в Индию. Ты был прав. Тут одно из двух: либо мы с тобой оседлаем эту торговлю, либо Кастилия, если захватит наши берега. Тогда лучшие в мире мореходы — баски и кантабры — будут за мелкую монету носить кастильской короне золото.
— А шелк?
— Что шелк? Шелк можно разводить и у нас. В Андалузии мавры этим уже занимаются. Тот же Паук завел у себя тутовые рощи. На севере. Похоже, скоро и у него будет свой шелк. И не для роскоши нобилей, а для армии, чтобы она в походах не вшивела.
— И кто этим займется у нас? Сам знаешь, что лишних людей у нас нет. Да и лишнюю землю — еще поискать.
— Женские монастыри, — усмехнулся я. — Апостол Павел завещал всем христианам: «Не трудящийся да не ест». Вот пусть и выполняют заповеди Господние. Дадим им на это монаршие привилегии за поставки части шелковой ткани в казну, а большую часть пусть сами продают. Покупатель обязательно найдется. И наши купцы на перепродаже свой сребреник заработают. И лишний раз аббатисы не будут стоять перед нами с протянутой рукой. Пусть лучше этими ручками сучат нити и ткут.
— Заодно выбьешь у своего дяди — примаса буллу, что шелковую рясу могут носить только те аббатисы, что разводят тутовые рощи? — засмеялся Саншо. — Хитрый ты стал, раньше таким не был.
Ага… Хорошие новости. У меня еще дядя — примас. Только чего? Судя по намеку Саншо, то наваррской церкви. Это уже лучше, чем просто человек со стороны. Осталось только узнать, с какой стороны он мне дядя. Не дай бог — Валуа.
— Взрослею, — покачал я головой. — И как ты заметил, я все-таки Капетинг.
— Этого может быть мало, — резюмировал инфант итог нашей беседы.
— Мало, — согласился я, — но, как говорят китайцы, которые стали первыми делать этот шелк, дорога в тысячу лиг начинается с первого шага. Есть еще рецепты, как делать наши отечественные благовония, которые будут иметь бешеный спрос. Купят задорого те же франки и дойчи, у которых никто не моется, а пахнуть они все хотят приятно и благородно.
— Но у нас нет ни нарда, ни ладана, ни мускуса…
— Зато у нас есть розы, лаванда и жасмин, брат мой. И самый благодатный климат для их произрастания. И «доить» цветы мы можем каждый год не по одному разу.
— Вряд ли такие знания удастся долго держать в секрете. Расползутся.
— Конечно, расползутся, но мы с тобой с этого дела уже снимем сливки. И, кстати, земля для этого пойдет самая неудобная для землепашества — в предгорьях. Так что у нашего пахаря мы не отнимем ни пяди, в отличие от Англии, где вилланов сгоняют с пахоты ради того, чтобы их лорд мог пасти там своих овец и продавать шерсть в Голландию.
Тут мои клевреты привели замотанного в льняное полотно и отмытого до скрипа дю Валлона, и наши стратегические разработки были прерваны опасением нового аттракциона. Чтобы снова не собирать всех наших людей в кучу — пора было, судя по запаху, срочно чистить трюм от навоза, — мы выделили с барского стола поэту кубок анжуйского и отослали на нос барки сушиться. Поближе к кухонному очагу.
— А когда мы займемся с вами стихосложением? — только и спросил мессир Франсуа, перетаптываясь босыми ногами по палубе.
Он явно стеснялся своих волосатых голеней.
— После обеда. Самое время, переваривая пищу земную, приобщиться к пище духовной, — ответил я ему, отсылая к Марте.
Когда поэт и сопровождающие его лица удалились на известное одному инфанту расстояние, он, проводив всех единственным, но не менее зорким глазом, заинтересованно спросил:
— Так с чего ты начнешь войну с Пауком?
Вот так вот. Как будто все уже решено. Чисто по-человечески. Приезжаю домой и начинаю войну с сильнейшим королевством континента, об которое сам Карл Смелый Бургундский обломался. Вы на карту посмотрите: что там той Наварры по сравнению с Францией? Я уже не говорю вам за Беарн. Сколько людей у них там живет и сколько в моем королевстве — прикиньте, на минуточку, мобилизационный ресурс. Так что не пойду я воевать с Людовиком номер одиннадцать сразу по возвращении домой. Никак… Разве что хорошо подготовившись. Но на асимметричный ответ время нужно и деньги. Первое ограничено — через год-два меня отравить должны собственные бояре. Предопределение у меня такое. А как у меня со вторым — бог ведает, а я пока нет.
— А ты мне поможешь? — спросил я Саншо.
— Конечно, помогу, ты еще сомневаешься? — кивнул инфант, подмигивая. — Я же твой зять!
— Разменом земель, — ответил я с небольшой задержкой.
Пусть дон Саншо подозревает титаническую работу мысли под моими золотыми кудряшками. Нечего с ходу кидаться готовыми, давно продуманными рецептами. И так он постоянно повторяет, что мне полезно периодически по голове получать. Я все голову ломал, как это все «по-благородному» провернуть, а Паук взял и сам подставился.
— Паук взял мои виконтства — пусть ими подавится, а я возьму его. И первым на очереди стоит кондадо Коменж, которое так удачно расположилось между моими кондадо Фуа и Бигорра. Но сначала надо подготовить…
Но договорить не удалось: нас настигала какая-то подозрительная барка под парусом, и бдительным сержантом была объявлена тревога по экипажу.
Преследовавший нас кораблик был богато украшен резьбой и позолотой. От солнца палубу укрывал двускатной крышей большой белый тент, с фигурными синими ламбрекенами по краям, расшитыми золотом. Кормовая надстройка возвышалась над тентом. Прямой парус плотного синего шелка украшали три больших золотых лилии треугольником книзу. Герб Иль-де-Франс.
Герб дома Валуа.
Сама Франция гналась за нами немалыми силами.
За первой баркой шли еще две, только видом прозаичней. С простыми полосатыми парусами, но с синим вымпелом на гафеле.
Я встал у мачты, положив левую руку на эфес шпаги, правую приспособил над глазами на манер козырька и неожиданно для себя спросил инфанта:
— Драться будем?
— Не торопись, — ответил дон Саншо, внимательно оглядывая преследователей. — Это не Паук. Если мне не изменяет мой оставшийся глаз, это Орлеанский дом куда-то спешит. Видишь в верху паруса, над лилиями, белую «перекладину» с тремя выступами вниз?
— Орлеанский дом вроде сейчас с Пауком в контрах. Не?..
Дон Саншо не ответил, сосредоточив свое внимание на пафосном речном транспорте орлеанского герцога. По понятиям пятнадцатого века такой «корапь» круче яхты Абрамовича в третьем тысячелетии.
Везде понты корявые… куда ни кинь.
Стрелки   сжимали в руках взведенные арбалеты и ждали только нашей команды, чтобы поднять их и выстрелить. Ни страха, ни сомнения в их позах. А на лицах только решительность постоять за своих принцев. Насмерть!
Так, во взведенном состоянии, в крайнем напряжении прошло полчаса, пока последняя барка орлеанского конвоя не прошла неторопливо мимо нас дальше по течению реки. Прошли и даже внимания на нас — таких красивых, не обратили. Да и на что обращать? Мы же наших флагов не вывешивали. Идем, прикинувшись купцами. А бросающиеся в глаза желтые гербовые котты, готовясь к грязной работе, аккуратные стрелки   с себя поснимали.

Глава 7
ЭХО СТОЛЕТНЕЙ ВОЙНЫ

Отобедали все с хорошим аппетитом, приятно осознавая, что опасность, хоть и мнимая, нас миновала.
Самое большое удовольствие от еды получал мессир Франсуа, как самый из нас голодный. Он очень смешно щурился от наслаждения, опростав очередную ложку в свой щербатый рот. Забавное зрелище, но вот сейчас над ним никто не смеялся: от сумы да от тюрьмы… А уж от голода никто не зарекается. Понимающий тут народ.
Откушав, я переместился с кубком вина на свое лежбище у мачты, приказав Микалу позвать ко мне найденыша.
Мессир дю Валлон не заставил себя ждать. Как и не стал кочевряжиться, когда я предложил ему сесть неподалеку.
Курить хотелось не по-детски. Когда же я от этой пагубы наконец-то отломаюсь? Если каждый раз вином отливаться, то раньше сопьюсь.
— Мессир Франсуа, так чему вы меня собираетесь учить? — начал я посиделки.
— Правильному стихосложению, ваше высочество.
— А в чем мое стихосложение неправильно?
— Вы не соблюдаете ритм и путаете ударные слоги.
На этом месте лекции мимо нас пробежали вдоль борта в сторону носа паж Саншо и младший отпрыск литейщика, на ходу фехтуя щепками от дров. Как я понял из кастильских выкриков пажа, сын литейщика изображал в его глазах сарацина, а сам он был Сидом. Но судя по немецким фразам отпрыска литейщика, этот мелкий представитель третьего сословия считал себя вовсе Зигфридом.
Когда они с «боем» и топотом возвращались к корме, я остановил это безобразие и приказал привести ко мне старшего сына литейщика.
Когда того привели, строго с него спросил:
— Пошто за младшими не смотришь? Ждешь, когда они себе глаза выколют этими щепками? Вырежи им из дерева нормальные тренировочные мечи. Тупые. Понял? Исполнять.
И снова повернулся к бродячему менестрелю:
— Так на чем мы остановились, мессир?
— Поэзия, ваше высочество, как всякое высокое искусство, подчиняется небесной гармонии, выраженной цифрами.
— Это как же? Алгеброй гармонию проверять? — усмехнулся я, припомнив пушкинского Сальери.
— Именно так, ваше высочество. Именно так. Хорошо сказано. Поэтическое произведение должно быть построено таким образом, что все оно целиком, или каждая отдельная его часть, состоит из ряда повторяющихся метрических систем — строф одинаковой структуры. В равной упорядоченности чередования долгих и кратких слогов внутри целого; при этом само целое может разбиваться на меньшие отрезки одинаковых по чередованию слогов. Низшей ритмической единицей стиха является метр или икт: собственно само ритмическое ударение в стихе, которое объединяет две стопы в диподию. Сильная доля в метре, попадая под икт, превалирует над соседней — слабой. Сочетание двух метров образует диметр. Трех метров — триметр, четырех — тетраметр, пяти — пентаметр, шести — гекзаметр. Считается это так…
Мессир выложил передо мной гостку тонких и толстых щепок и стал выкладывать ими стихотворные формулы.
— Простейший пример, ваше высочество, это структура диметра.
Он выложил рядом две толстые щепки.
— Это будет пиррихий или дибрахий. А если вот так…
Ниже пристроились тонкая и толстая щепки.
— То это уже трохей, или как его еще называют — хорей. А если наоборот — то будет ямб.
Следом были положены две тонкие щепки.
— А это спондей. Сейчас мы научим вас считать слоги диметра, и как освоим его, то пойдем дальше к более сложным метрам. А считается это так…
Твою маман! Вот уже никак не ожидал, что попаду на урок прикладной математики с пародией на двоичный код. Скучища! Но, блин горелый, сам же напросился: учить эту средневековую Булеву алгебру, что характерно…
— Вы меня слушаете, ваше высочество? — напомнил мне учитель, что я на уроке.
— Извини, отвлекся. Очень скучно это. Я привык стихи воспринимать, как музыку речи, на слух и мелодичность.
— Так ведь и музыка, ваше высочество, также вся устроена на счете. И раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…
Надул он щеки и попытался выдуть какую-то мелодию, одновременно размахивая рукой, вроде как дирижируя. Глаза дю Валлона горели и, казалось, метали искры. В общем, этот мужик среди меня активно сеял разумное, доброе, вечное… Впрочем, почему мужик — он дворянин. И обучает меня как раз дворянской куртуазии. Вот так вот ляпнешь по привычке и, считай, врага нажил на пустом месте. А оно мне надо?
— Музыка так же подчиняется законам ритма, как и стихосложение. А в основе познания ритма лежит математика, — мессир Франсуа развел руками, — таково Господнее предопределение, небесная гармония. И если ее нарушать, то быстро можно скатиться в дьявольскую какофонию.
— А как же григорианское пение? — вставил я свои пять копеек. — Там нет никакого «раз-два-три».
— Нет, — согласился со мной поэт и продолжил: — Там все на раз-два. И, кстати, неспроста. Этот строй предназначен для молитвенного озвучения шествия пеших монахов, отправляющихся на богослужение в монастыре. Ногу монаха всего две, вот и хор свой григорианские монахи приспособили под неспешный шаг. Забегая вперед, скажу, что из всего богатства античности мы усвоили всего четыре стихотворных метра, потому как наши кони имеют четыре аллюра. А вот в сарацинском стихосложении целых тринадцать метров, так как у верблюда именно столько аллюров.
— Забавно, — ухмыльнулся я. — А как быть с теми народами, которые на осликах ездят?
— Онагров чаще всего запрягают в повозки, поэтому размер будет несколько иной — на раз-два-три-четыре.
Мне моментально вспомнился мультик из детства, в котором среднеазиатский бай на ослике вез в повозке арбуз и пел:

Тяжел мой груз, велик арбуз
А в нем таньга, моя таньга…

Хм… Действительно: на раз-два-три-четыре.
— Магарические песни. — Меня стала реально развлекать такая беседа.
— Простите, ваше высочество, не понял.
— Ну если трагедия — это песни трагоса, то песни магаре будут магарическими, — пояснил я свою мысль. — Логично?
— Это вы так шутить изволите, ваше высочество?
— Изволю, — не стал я запираться.
— Ваше высочество, к моему глубокому сожалению, в математике монарших путей не бывает.
— Это-то я прекрасно понимаю, мессир Франсуа. Но душа жаждет сделать этот процесс немного увлекательней. Я и так раненный в голову, а тут такая же скукота, как играть гаммы. Мне сейчас такое не полезно.
— Как прикажете, ваше высочество, но я бы…
— Давайте лучше вы будете показывать все мне на конкретном примере. У меня есть красивая мелодия и к ней забавный текст, который надо будет перевести в стихотворную форму. Правильную стихотворную форму. Если вы мне в этом поможете, то я думаю, обучение пойдет быстрее.
— И какой текст?
— Вот этот, — ответил я и стал напевать:

В те времена жила красавица одна…

— Фи… Это слишком вульгарно, ваше высочество, — брезгливо заявил дю Валлон, прослушав весь текст, где я Луи Второго заменил на Паука Луи. — Невместно принцу писать такие простонародные куплеты, свойственные лишь безродному жонглеру.
— Ну мы же не во дворце, а на лоне природы, так почему бы не…
Чуть было не сказал «похулиганить», но вовремя язык прикусил. В Англии семейка Хулигэн, которая грабила и убивала постояльцев своего трактира, еще не родилась. А когда их повесили, то данный термин совсем не означал хорового пения скабрезных куплетов.
А в глазах дю Валлона читалась борьба принципов поэзии с принципом не упускать халяву. Наконец он произнес:
— Ну попробуем… Почему бы и нет, ваше высочество. Действительно, ваших придворных тут нет. А военная косточка такой веселой песенке только обрадуется.

Проснулся практически счастливым. Ничто меня не беспокоило, кроме утренней эрекции. С помощью Микала умылся на корме и даже немного попробовал размяться по Мюллеру, но появившееся головокружение показало, что для таких экзерсисов время еще не пришло. А жаль… Мне очень хотелось узнать пределы развития нового тела, обремененного моей душонкой. Крайне нужно для меня такое знание о себе в эту эпоху всеобщей резьбы по человеческому мясу. Но придется подождать путешествия на корабле до Сантандера и вылежаться положенный срок. Посему после завтрака я дисциплинированно занял свое лежбище у мачты, хотя у моего молодого организма явно шило свербит в одном месте.
Очень еще меня напрягала в этом времени одежда, особенно эти млядские шоссы. Эти штаны-чулки, где каждая штанина отдельно крепится к поясу. Посередине только подобие семейных трусов — брэ. Потому и гульфик в пуфах нужен, что это совсем не портки. Мало того, что вид очень даже педерастический, так еще, если по-доброму, то эти шоссы надо менять каждый день, как носки, иначе очень неприятно. За время путешествия у меня их образовалось три пары: те, в которых я тут очнулся, подарок барона из кладовки неаполитанского короля и новые специально для меня пошитые в Боже. Две пары красно-желтые — цветов Беарна, Бигорры, Фуа и Наварры, и одна — цветов неаполитанского короля. Вот так-то вот, ничего в простоте, штаны — и те гербовых цветов, чтобы встречные-поперечные точно знали, сколько передо мной надо делать «ку».
Герб принца Вианы оказался копией герба королевства Наварры, только имел широкую красную кайму по краям, впрочем, совсем незаметную на красной котте. Тем более что сам герб Наварры — красный щит, на котором растянули золотую цепь на манер британского флага в квадрате из такой же цепи, а в центре — изумруд. Красиво, мне нравится. Люблю простые и ясные гербы. Соответственно котты на Микале и Филиппе — красные, с моим гербом. Шоссы: одна нога красная, другая желтая.
Стрелки из Беарна носят желтые котты. На груди вышитый герб виконтства — два красных быка на желтом поле. Шоссы соответственно красные и желтые.
В графстве Бигорра мои ближники одеваются также, только герб несколько другой: на желтом поле два красных леопарда, идущие влево с поднятой лапой. Один над другим. В общем, негативчик с герба герцогства Нормандия. Со львами-леопардами в геральдике вообще глухо: это один и тот же зверь. Только когда он стоит на задних лапах — он лев, а когда идет на всех четырех или хотя бы на трех — леопард.
Копье шевалье Анри д'Айю рассекает в цветах графства Фуа: в желтых коттах, на груди три вертикальные красные полосы. Герб графства такой же. Шоссы также красные и желтые.
Бойцы сьера Вото в цветах Кантабрии: котта до середины груди синяя, ниже — красная. Синее и красное поле разделяют волнистые белые полосы, нашитые на синее поле понизу. Выше — кораблик с одним парусом. На красном поле — белый круг, внутри которого округлая же пятилучевая свастика. Шоссы соответственно синие и красные. Саншо одет так же, только у него около каждого плеча еще по голове каких-то святых вышиты.
Вот такая у нас попугайская компания — глаза радует при примитивности одного фасона одежды для всех. А все для того, чтобы на поле боя видеть четко своих бойцов и отличать чужих. Надежной оптики пока нет. Все полководцы только на собственные глаза и надеются.
Военное сословие в гербах и геральдических цветах разбирается неплохо, но только в своем районе. А для того, чтобы в такой важной в это время науке геральдике знать все, есть специально обученные люди — герольды. Их знания настолько ценны в это время, что они, вместе со своими помощниками — персеванами, лица неприкасаемые для всех. Даже на поле боя. Их послами посылают к врагам: «И его устами я говорю тебе…» Подозреваю, что посольская неприкосновенность именно от герольдов и проистекает.
А еще они судьи на рыцарских турнирах.
Кстати, и кто победил в реальном сражении, определяли именно герольды. С обеих сторон совокупно.
Шоссы, шоссы; что-то с ними надо делать. Нет, действительно, сложно, что ли — отделить носки от штанов, пришить снизу примитивные «тормоза» и пользоваться портянками. Тяму не хватает? По крайней мере, когда ходишь в сапогах, а не в туфлях, которые тут смешные до безобразия — мечта ереванского сапожника: узкие носы по полметра.
Подумал и припряг Микала к стирке всех своих шоссов и котт, чтобы ему служба медом не казалась. Нижнего бельишка стараниями служанок Иоланты пока у нас достаточно для смены, а в Нанте прачек наймем.
И своим стрелкам я приказал стираться по очереди. Остальных пахоликов пусть их рыцари пасут. Вассал моего вассала — не мой вассал. Пока…
Для ран больного что самое главное?
Здоровый сон.
Вот и меня сморило, на солнышке лежачи.
И приснился мне дивный сон из прошлой жизни, как бодались в университете два профессора по поводу, чей аспирант должен остаться на кафедре. Моему научному руководителю не повезло — просто выперли его на пенсию в итоге интеллигентской кадровой дискуссии. А музей с удовольствием подобрал бесхозного доктора наук, который и меня с собой туда на хвосте привез. Так я на всю жизнь в запасниках музея и окопался. Среди патины винтажных вещей.
Был у нас там с ним свой кабинет на задворках полуподвала сразу за хранилищем исторического оружия, где никто нас не трогал. Электроплитка, электрочайник и микрохолодильник «Морозко». Пара удобных кресел восемнадцатого века, огромный резной купеческий буфет времен царя Александра Миротворца и стол, стоящий вместо отсутствующих ножек на двух бронзовых пушках наполеоновского времени, попавших в наши Палестины в эпоху завоевания Скобелевым Средней Азии. Стол этот был знаменит в узких кругах, хотя откуда взялась в музее эта столешница, никто и не помнил. Богатая инкрустация ценными породами дерева, где среди растительных орнаментов выложены два поля — для шашек-шахмат и коротких нард.
Вот там мы с учителем за нардами часто пили чай, охотнее — водку. И точили друг другу мозги по поводу социальных процессов Священной Римской империи германской нации, придя к парадоксальному выводу, что красные и белые в нашей Гражданской войне ничем не отличаются от гвельфов и гибеллинов.
Католиков и чашников с таборитами.
Католиков и гугенотов.
Сторонников Алой и Белой роз.
Севера и Юга американских.
Разных сторон религиозной резни в Германии, которую наши учебники гордо обзывали Крестьянской войной, выкосившей две трети населения, в основном городского.
Кромвель, опять же, не к ночи будь помянут вместе с английской республикой. Как и английский парламент, рубивший головы королям.
Кстати, гражданские войны в республиканском Риме длились больше ста лет. Никто еще не переплюнул.
Чем ближе идеология сражающихся, тем основательней они друг друга режут. Так и в нашей истории озверело резали друг друга сторонники республики, после развала монархии. Со всех сторон. И никто из них не желал упавшую монархию восстанавливать. Не Вандея, однако.
И в Великую Отечественную войну наиболее озверелые бои были между сторонниками социализма, считавшими, что другая сторона его неправильно строит. А вот между сторонниками демократий и германского социализма такого ожесточения не наблюдалось уже.
Эти посиделки в полуподвале в рабочее время скрашивали нам невеликую зарплату музейщика. Да что нам была неустроенность быта, когда мы обладали радостью познания бытия. Если бы только не годовые отчеты, которые мы на пару сочиняли, за этой же антикварной столешницей… то совсем было бы хорошо.
Много говорили об исторической инерции, об которую обламываются все реформы, и об исторических тенденциях, которые проявляют себя зачастую очень парадоксально.
— Возьми, к примеру, Московский Кремль, — внушал мне учитель. — Строили его итальянские гастарбайтеры. И чуть не передрались они из-за того, какие на стенах делать зубцы: прямые или фигурные. В те времена — столкновений гвельфов и гибеллинов, сторонники римского папы ставили себе на стены прямые зубцы, а сторонники императора — фигурные, в виде ласточкиного хвоста, похожего на букву «М», чтобы сразу было видно, к какой партии принадлежит хозяин замка. И таких крепостей с фигурными зубцами по Северной Италии по сей день стоит сто тридцать шесть штук. Помахав кулаками, фряжские гастарбайтеры все же пришли к единому мнению, что православный великий князь московский ну никак не может быть сторонником римского папы…
— Забавно, — улыбнулся я и разлил по стопкам водку.
— Ничего забавного, — заметил учитель, принимая у меня стопку, — сто тридцать шесть замков против одного Московского Кремля. А парадокс истории в том и состоит, что именно этот гибеллиновский зубец становится во всем мире символом не только нашего Кремля и Москвы как города, но и всей России. И в какой момент… — Он поднял вверх указательный палец, как бы давая команду барабанщикам на «туш». — После того как над Кремлевскими башнями поставили эти светящиеся рубиновые звезды. Вот где парадокс.
О многом мы тогда говорили.
К примеру, что любимая нами, как историками, империя Запада, постоянно даже в мелочах чувствовавшая себя наследницей имперского Рима античности — всеобщего человеческого универсума, на деле упорно сколачивала германскую нацию, которая без этой империи просто не состоялась бы. Потому как иначе не было бы имперского хохдойча и всеобщего чувства приобщения всех дойчей к чему-то очень большому. Гораздо большему, чем их лоскутные государства.
Или Русь, которая тысячелетие взлелеивала в себе идеал продолжения православной Византии, а сама твердо и последовательно «дрангом» на восток восстанавливала империю Чингисхана. А та, в свою очередь, была наследницей скифской империи в тех же пределах, в которых всегда была и будет империя или ничего не будет, потому как это геополитическая необходимость. И как-то добилась Русь, в отличие от Запада, этого самого искомого античного универсума, что даже большевики окончательно его растоптать не смогли, а поставили себе на службу.
И опять парадокс. На трон «потрясателя вселенной» в Дели вгромоздилась своим широким седалищем английская королева Виктория в шестидесятые годы девятнадцатого века. Так образовалась Британская империя на руинах Могольской, то есть — монгольской империи. А тычут этим монгольским наследством мелкобританцы почему-то нас.
А вот турки, завоевав Константинополь, с дикой силой стали восстанавливать геополитические границы Восточной Римской империи времен Юстиниана. И плевать геополитике на религию, которая всего лишь побочный эксцесс исторического развития. И тоже долго держались унаследованного от империи универсума. Огромное количество можно насчитать ренегатов из Европы в Османской державе, а вот обратного течения что-то не наблюдалось. «Мехметова прелесть» — объясняли это явление католические теологи. (Кстати, православных ренегатов было на порядки меньше, чем католических, — на смерть люди шли, а веры не меняли.) А как только в Стамбуле религия возобладала над геополитикой — все, конец универсума. Налицо долгая агония «больного человека Европы».
Проснулся…
И никак не мог понять, глядя на красивые дубравы, проплывающие мимо нас по берегу, что же меня так сильно беспокоит. К чему мне приснился мой старый профессор — знаток всех гражданских войн?
И дошло наконец до бестолковки, что в моем — моем уже, куда мне деваться, — королевстве Наварра вовсю идет холодная гражданская война между сторонниками французского и арагонского королей. И среди местных «бояр» совсем перевелись просто патриоты своего государства, на сторону смотреть им выгоднее в перспективе. Драка идет только за то, кому продаться. И как там «маменька» в Помплоне с ними пока справляется — уму непостижимо.
Эта грядущая гражданская война — тоже мое наследство от принца Вианы. Вместе с молодостью. «Нет в жизни щастя» без «последнего довода королей».
Тут и на обед позвали; наверное, чтобы я от своих думок совсем не расстроился. Дурак думкой богатеет, как любят выражаться малороссийские жлобы. А я таки думкой как раз беднею. И от этого сильно расстраиваюсь.
Откушав, наводили с дю Валлоном последний лоск на песню «про Луи», после чего просто долго беседовал с ним на всякие разные темы, распивая на двоих мелкими глотками небольшой — литра на два — бурдюк белого анжуйского. Все-таки мессир Франсуа — интеллектуальный и очень образованный собеседник, в отличие от моего простоватого воинского окружения, по большей части вообще неграмотного. Есть чем мне с ним мозги нагрузить. Образование мессира Франсуа хоть и структурно отличается от моего, но его уровень, да и академическое звание было практически одинаковым с моим. В Сорбонне он — кандидат на докторскую степень. Осталось только экзамен сдать, чего он делать совсем не собирается, оставаясь пожизненным вагантом.
А главное — человек он умный, ибо, как давным-давно заметил Гераклит, просто «многознание уму не научает». Как говорят, лучше с умным потерять, чем с дураком найти. К тому же мой собеседник много путешествовал и имеет широчайший кругозор о бытовых реалиях нужных мне стран. Причем путешествовал пешком, а это вам не из окна скоростного поезда жизнь наблюдать.
И, несмотря на почтенный возраст, имеет очень острый глаз и хорошую память.
Чем ближе к Нанту, тем мне все сильнее не хотелось этого человека от себя отпускать. Все же какая-никакая отдушина интеллектуальная для меня, привыкшего мозги постоянно точить об коллег. И вообще Стругацкие советовали средневековую интеллигенцию беречь и сохранять. А какая тут вообще у интеллигента социальная ниша? Разве что церковь. Ренессанс пока еще делает свои первые робкие шаги. Эмигрировавшие в Италию восемнадцать лет назад, после взятия Константинополя, греки вывалили на итальянцев такие знания, такие библиотеки привезли, что потомки римлян пока еще пребывают в ступоре от собственной ущербности. Когда еще раскачаются…
— Почему вы оставили службу у дюка Орлеанского, только честно?
— Честно? — Дю Валлон смешно прижмурился, гадая, нужна ли ему эта честность, но потом решился: — Дюк с дочкой заставляли меня каждый день стихи сочинять. Сами они могли этим заниматься бесконечно, как…
Он замялся с определением, не желая, видно, опускаться до площадной брани. Неизвестно, как один принц воспримет, когда в его присутствии матерят другого принца. Да еще родственника.
— Графоманы? — подсказал я.
— Точно подметили, ваше высочество. Я вообще временами поражаюсь точности ваших формулировок.
Еще бы не поражаться: у меня за плечами пятьсот лет опыта всех мировых гениев. В подкорку записано. Со школы вдолблено.
Но сам только пожал плечами: типа, так само вышло, я не виноват.
— Они играются в поэзию, а я ей живу, — закончил свою исповедь мессир Франсуа.
— Если пойдете ко мне на службу, я не буду заставлять вас писать стихи, но обещаю, что в течение года издам все ваши вирши отдельной книгой, — пообещал я. — Только вот думаю, что вам необходимо взять псевдоним. Не пришло еще время публичной поэзии нобилитета. Она пока еще кулуарная. Камерная, можно сказать…
— И каким вы видите этот псевдоним, — осторожно спросил меня мессир Франциск дю Валлон де Монкорбье де Лож, забыв добавить «ваше высочество».
— Как вам такой будет на слух: Франсуа Вийон?
— Звучит приятно для уха, ваше высочество. И плохих ассоциаций не имеет.
— Значит, согласны?
— А должность эта конечно же шута? — совершенно серьезно, даже несколько мрачно, спросил мессир Франсуа.
— Конечно, шута. Шута при дворе принца Вианского, Беарнского и Андоррского. Моем дворе. Неприкосновенность, по традиции, как у герольда. И возможность безнаказанно издеваться над моими придворными. Стихи по должности писать не обязательно.
Дю Валлон задвигал бровями и, напрягая мозги, все выискивал, где в моем предложении подвох, но пока не находил. Потому что не было никакого подвоха. Я просто хотел, чтобы этот человек был со мной рядом. Мало тут таких людей. По пальцам пересчитать можно. А если судить о том, насколько они не скучны…
— Стол, кров, одежда — от меня. На остальной прокорм дам деревеньку.
Все-таки что-то еще его сдерживало принять мое предложение. А я, припомнив, как обращался к французскому королю шут Шико, в миру — шевалье Жан-Антуан д'Анжлер из Гаскони, лет этак сто вперед, добавил:
— После того как вместе окрестим первого младенца, разрешу вам называть меня при всех «кум» или «куманек». Идет?
— А над самим вашим высочеством шутить можно будет? — осторожно коснулся дю Валлон щекотливой темы.
— Можно, — милостиво разрешил я, — только осторожно.
И мы оба заразительно рассмеялись.
— Тогда согласен, — промолвил мессир Франсуа, оговариваясь: — Только, чур, чтобы в деревеньке делали козий сыр и красное вино.
— С этим сами разберетесь. Ваша деревенька — ваши хлопоты. Однако, надеюсь, вы в курсе всех, а не только публичных обязанностей шута?
— Не беспокойтесь, ваше высочество, все будет в лучшем виде. На каком языке разговаривает ваш двор?
— На васконском и окситанском. Реже — на кастильском и языке франков.
— Знакомо, — ответил дю Валлон; как мне показалось — с облегчением.
Позвал Микала, который, отработав постирочный урок, сидел на борту барки, проводя время с удочкой в компании-старшего сына литейщика. Недалеко, но так чтобы и разговора нашего не слышать, и призыв не пропустить.
Принес он мне по моему приказу трофейный кошелек от шотландского барона.
Я вынул из него один «конский» франк и протянул его мессиру Франсуа.
— Я взял ваше золото, — произнес он формулу наемника, принимая монету. — Клятву верности дам, когда буду выглядеть более прилично. — Потеребил он свой штопаный камзол. Намекает, хитрюга, на то, что пора бы мне его приодеть ДО ТОГО.
— Тогда в Нанте, — ответил я. — В соборе. После портного.
Мессир Франсуа встал, поклонился мне и с чувством произнес:

От жажды умираю над ручьем.
Смеюсь сквозь слезы и тружусь играя.
Куда бы ни пошел, везде мой дом,
Чужбина мне — страна моя родная…

Слушая его хриплый баритон, я подумал: «Что Франсуа, что Микал — этакие проныры: два сапога пара. Но мне так даже лучше».

Перед ужином спустился в трюм, приласкать Флейту, скормить ей пару морковок, по шее похлопать, а то я ее совсем забросил. Кобыла остро мне напомнила, какое наслаждение мне дарила ее бывшая хозяйка, и снова стало как-то неудержимо тоскливо. Вот не было бы моим мозгам пятидесяти пяти лет — точно бы влюбился в Иоланту до потери пульса. А так — ласковая камгарская кобылка лукаво глядела на меня фиолетовым глазом, подмаргивая и утешая.
С тоски вечером выпил лишку и завыл, насилуя гитару:

Бомбарды в небо гром метали,
Наваррцы шли в последний бой.
А молодого эскудеро
Несли с пробитой головой.

Стрелки   остались под впечатлением.
Марта снова плакала. На этот раз не стесняясь никого. Слова она понимала скорее с пятого на десятое, но вот мелодия эта никого не может оставить равнодушным.
А я отчаянно завидовал поэтическому дару своего шута, потому что не мог адекватно выразить в словах свои чувства.
Вот и занимался с тоски переделкой на чужие языки великих песен своего народа.

— Какой сегодня день, а то я что-то счет им потерял? — спросил я утром свою свиту, одеваясь после умывания.
— День святой Моник, — тут же отозвался дамуазо Филипп.
— А по числам?
— Двадцать седьмое августа, сир, — откликнулся раб Микал.
— Плохо, — вырвалось у меня.
— Осмелюсь спросить, сир, почему это число хуже других? — заинтересовался Микал.
— Да потому что дома окажемся ближе к зиме. А дел у нас немерено.
Ну вот, опять шило в заднице заиграло. Жажда деятельности проснулась. Нагрузить бы это тело ФИЗО до посинения, чтоб гормоны сбросить, да нельзя пока — нужно, чтобы сотрясшиеся мозги на место встали. А это тоже время. Сам же так подгадывал, чтобы все лежачие лечебные процедуры завершить на тихой барке.
— Вы ошибаетесь, сир, — подал голос Филипп, — намного раньше будем в Наварре. До Нанта осталось всего пару дней плыть. Там, правда, неизвестно, сколько времени займет поиск нужного корабля. Но само плавание до Сантандера займет меньше недели. А там всего останется с десяток конных переходов до Помплоны.
Но тот малец, что во мне сидит, уже закусил удила.
— Загибай пальцы, — ответил я. — В Сантандере придется задержаться на неделю — раз. Доберемся до Помплоны — уже октябрь на дворе — два. А еще в Помплоне на общение С маменькой и прочими также неделя пропадет — три. Путь до Вианы — ладно, пару дней. В Виане неделя — четыре. Пока в Беарн обернемся — ноябрь на дворе. Причем два раза через горы переходить. Какая все-таки медленная тут дорога… Огорчает это меня. Очень огорчает.
— Увы, сир, Господь так распорядился, что крыльев у нас нет. — Филипп состроил огорченную рожицу.
Получилось у него это забавно. Даже развеселило.
— Я помню, что «человек — это двуногое существо без перьев», — щегольнул я цитатой из Платона.
И все засмеялись.
Я — так громче всех, припомнив описание у Диогена Лаэртского, как Диоген Синопский ворвался в платоновскую Академию, потрясая ощипанным петухом в руке и крича: «Вот человек Платона!»
Но наше веселье с уклоном в местную географию нарушил сержант. Как всегда грубо, зримо и брутально.
— Прошу прощения, сир, что прерываю ваши занятия, но дело не терпит отлагательства, — заявил он совершенно сокрушенным голосом.
— Продолжай.
— Кони в трюме измучились от недостатка движения. Затекли. Хотят лечь, а тесные стойла этого им не позволяют. Если их не выгулять, не размять хотя бы день, загубим лошадей. Не говорю уже о том, что столько же нам еще и по морю плыть, и удобства для коней там будет меньше, чем здесь.
— Дону Саншо ты это говорил?
— Нет пока, сир. Сначала доклад вам, а там — как решите, так и будет, — показал старый службист свое понимание субординации.
Почесал я репу, надеясь придумать приемлемый выход из создавшегося положения, как вдруг над нами шкипер барки, который держался за рулевое весло на крыше надстройки, громко так заорал в сторону носа посудины в надежде докричаться до Саншо:
— Ваша светлость, ваша светлость! Вы просили предупредить, когда будем подходить к шато Шантосе  . Так он скоро будет. Один поворот остался. По левому берегу уже земли сеньории Рец.
— Вот там, надеюсь, нам разрешат размять коней и покормить их свежей травкой, — сказал я своей свите и направился к дону Саншо, как к старшему товарищу, выяснять подробности будущей стоянки.

Громада замка Шантосе вырвалась из-за поворота и нависла над рекой толстой круглой башней под высокой конической крышей, на которой вертелся флюгером позолоченный галльский петушок. Ближе к нам и дальше от берега стояла не менее мощная прямоугольная башня под шатровой крышей. Сразу от реки в глубь берега шел широкий ров, превращающийся у ворот в большой пруд, через который перекинут узкий мост. Судя по толстым цепям, которые тянулись к надвратным башням от середины моста, — тот был подъемный. Перед самим мостом на нашем берегу пруда стоял небольшой, но высокий форт-бастида из четырех башен, соединенных короткими стенами. Чтобы прорваться на мост, противнику следовало сначала захватить это предмостное укрепление. Все в замке было выстроено из темно-красного дикого камня. А перед фортом на расстояние не менее версты-полутора расстилался луг с сочной травой, на котором были вырублены даже слабые намеки на кусты. Не говоря уже о деревьях.
Глубже в береговой полосе виднелись синие и красные крыши деревеньки.
Несколько пейзан косили на лугу высокую траву — запасали сено.
— Вот хорошее место для причала! — воскликнул шкипер и громко раскомандовался матросами: — Гастон, якорь за борт. Ален, Оливье — лодку спускать. Ришар, второй якорь в лодку. Да пошевеливайтесь же, тараканы беременные! Планше, смотреть с носа дно. Не дай Дева Мария, корягой борт пробьем.
Матросы застучали по палубе голыми пятками, ороговевшими у них до состояния конских копыт.
Швартовка к неподготовленному берегу — а мы специально встали вдалеке от Шантосе, чтобы не напрягать охрану замка, — дело оказалось не быстрое.
Сначала подошли к пологому песчаному пляжу бортом барки, используя инерцию корпуса и течения.
Бросили в воду кормовой якорь со стороны большой воды, затормозив движение.
Второй якорь с кормы лодочка увезла на берег и закрепила там. Просто вбив крепкий дрын в землю через отверстие старого жернова.
Потом повторили ту же операцию с носовым якорем.
И лишь затем матросы стали одновременно подтягивать барку бортом к берегу, выбирая якорные канаты.
Последним подтянули канат с якоря, утопленного в реке. И на трех растяжках барка стала как вкопанная.
Пока готовили сходни, мессир дю Валлон успел облачиться в тот же прикид, в котором он впервые появился перед нами из леса.
— Сир, я схожу, послушаю по округе, что говорят? — Вроде бы как даже отпросился у меня на время.
Но мне много говорить и не надо. Я умею читать между строк. Мне было очень жаль расставаться с этим замечательным стариком, но что поделать: вольный ветер не схватить, конский топот не словить. И никого не облагодетельствовать, если при этом ломать ему кайф. Несмотря на все заверения либеральных экономистов о том, что человек работает только ради денег, либеральные же психологи установили, что человек, если у него есть выбор, будет делать только то, что ему нравится.
Получил вагант свой золотой за уроки, присяги не давал — свободен от обязательств, не подкопаешься. Я бы ему и больше денег дал, если бы он попросил. И счастливого пути пожелал бы. Но он оказался гордым и уходил по-английски только в том, что было на нем. Даже краюхи хлеба не взял.
— Конечно, если это необходимо, — ответил я ему уклончиво и двояко.
И дю Валлон, поклонившись мне, первым сошел на берег. Вскоре его фигура, одетая во все зеленое, скрылась в зеленых кустах.
Вот и вторая потеря для меня в этом времени, если Иоланту считать за первую. Сколько их еще у меня будет… этих потерь. Неизвестно, кстати, что там с Иниго Лопесом? Добрался ли он благополучно в Руан или попал по дороге в плен, выполняя мое задание?
Кнехты стали осторожно выводить понурых лошадей, которые на наклонных сходнях заметно дрожали ногами.
Почти половина непарнокопытных, после того как их вывели на лужок и стреножили, легли. Остальные, вяло подскакивая, охотно щипали свежую траву.
Стрелки разбирали тех коней, что остались на ногах, сняли с них путы и стали выводить их шагом по широкому кругу. Разминать.
— Долгое это будет занятие, сир, устанете смотреть, — пошутил подкравшийся ко мне со спины сержант.
Я совсем не удивился, что этот плотный человек в сапогах и кольчуге (!) подошел ко мне по гулкой палубе так, что я ничего не услышал. Я такому не удивляюсь, после того как мне рассказали, что совсем бесшумно может подкрасться даже слон. Подкрасться к человеку со спины и дунуть из хобота в ухо. Шутки у них, у слонов, такие. Но, даже не удивившись, непроизвольно вздрогнул.
Дети литейщика и наши пажи уже носились с громкими криками по песчаному берегу, играя во что-то свое, детское, хотя в это время особого детства никто в упор не видел. Считалось, что они такие же взрослые, только ростом маленькие. Их даже одевали как взрослых. Никакой специальной детской одежды не было и в помине.
— Сержант, требуется мужественный человек для особого задания, — сказал я пафосно, даже не оглядываясь.
— Я весь в вашем распоряжении, сир. — За спиной послышался удар кулака по груди.
— Вот эту гомонящую детвору требуется как следует выкупать в реке. Желательно занять их там какой-нибудь игрой. Заодно они и помоются, — вздохнул я про состояние средневековой гигиены.
Забавное становится выражение лица у человека, который ждет, что его сейчас пошлют на подвиг, а ему всего-навсего приказали помыть кучу детей. Он еще даже не подозревает, какой это на самом деле подвиг.
Когда три коня были готовы к эксплуатации, стрелки дона Саншо их оседлали.
— Вы тут не скучайте, — напутствовал нас Кантабрийский инфант. — А я пока нанесу визит вежливости великому человеку, который моего отца посвятил в кабальеро. За храбрость в бою. В четырнадцать лет. В тот день, когда они не смогли отбить Деву Жанну у англичан в Руане.
Махнул нам дон Саншо рукой и поскакал в сторону замка, взяв с собой только пажа и одного стрелка с рогом.
Вернулась обратно вся кавалькада довольно быстро.
Саншо имел несколько растерянный вид.
На мой молчаливый вопрос ответил:
— Мы опоздали на тридцать лет с визитом. Барона нет в живых. И что самое интересное, никто не хочет ничего говорить, и даже в замок не пускают. Через герсы словами перекинулись. Странно все это. Но лошадей выгулять на их земле разрешили. Без оплаты.
Весь день прошел в тренинге коней, и к вечеру они были уже в относительно неплохой форме; но мы, подумав, решили оставить их еще в ночное — пусть отдохнут, все равно реально поплывем только с рассветом.

Солнце уже клонилось к закату и пускало веселые зайчики от позолоченного флюгера на замке, когда на наш бивуак со стороны, противоположной замку, выехал одинокий всадник, восседая на мышастом жеребчике. Был закутан в зеленый плащ с откинутым капюшоном, под плащом виднелись только коричневый дублет с золотой вышивкой и высокие ботфорты из воловьей кожи. Шпоры золотые. Руки в толстых перчатках. Старый, седой, волосы до плеч, прихваченные на лбу плетеным шелковым шнурком. Борода короткая и черная, с двумя седыми прядями под усами. Усы, что называется — соль с перцем. Глаза светлые, льдистые и волевые. На груди золотая цепь. У бедра тяжелый меч старинной работы.
Спросил требовательно, не слезая с ронсена.
— Кто из вас будет дон Саншо де ла Вега, сын благородного дона Хорхе?
— Это я, — ответил Саншо, вставая от костра.
— Я, сенешаль шато Шантосе Огюст де Риберак, приношу вам свои извинения за нарушение законов гостеприимства. Но право, у меня были веские основания, которые я не мог нарушить, несмотря на то, что вместе с вашим отцом я служил в пажах у маршала Реца в годы Длинной войны. Надеюсь на ваше прощение, мессир.
Старик в седле склонил голову. Гордо, с достоинством.
— Зато мы не станем нарушать законов гостеприимства и не отпустим вас без бокала хорошего анжуйского, — улыбнулся Саншо. — Хоть луг этот и ваш, но побудьте нашим гостем в хорошей компании. Это, — указал на меня Саншо, — его высочество принц Вианский и Андоррский дон Франциск Феб, инфант короны Наварры. Это — славный кабальеро сьер Вото из моих земель, это — шевалье д'Айю из Фуа. Все — обладатели золотых шпор. Общение с нами не будет уроном вашей чести, порукой в том святая Дева Мария и святой Яго.
Старый сенешаль улыбнулся и сошел с коня, которого у него немедленно перенял паж Саншо.
Тем временем стремительно темнело.
И хотя приглашенными к костру считались только обладатели золотых шпор, все остальные, кто не был занят в карауле, подтянулись насколько можно к нам ближе, чтобы услышать историю, которую нам рассказывал старый сенешаль:
— Как вы, наверное, уже наслышаны, мессир Жиль де Лаваль де Рец из рода Монморанси, советник и маршал Франции, соратник Орлеанской девы, очень отличался от остальных пэров — что при дворе руа франков, что при дворе дюка бретонцев. Дед его — сам грамотей изрядный — дал мессиру Жилю очень хорошее образование в юности, — по лицу старика тревожно плясали отблески костра, — но ненасытная любознательность молодого барона, страсть к чтению и знаниям до добра его не довели, хотя и очень отличали его от остальных неграмотных пэров, которым письма читают их капелланы. Он обожал церковную музыку и даже на войне таскал за собой хор мальчиков, чтобы они пели ему в свободную минуту. Собрал самую большую в стране библиотеку и одел эти книги в роскошные переплеты. А какие реликвии он собирал… мм… достаточно сказать, что в его распятии была частичка настоящего Креста Господня! Сколько денег он на это извел… прорву.
Все слушали затаив дыхание. И даже когда де Риберак прервался на глоток вина, никто не нарушил тишины, терпеливо ожидая продолжения сказания.
— А главное — в том, что щедрый маршал держал открытый двор, — продолжил рассказчик, — ворота его замка были распахнуты для всех. И каждый получал у него кров и стол. На своем этаже, разумеется. Мастеровых за стол с баронами не сажали. Со всех земель от империи до океана, от Па-де-Кале до Неаполя стекались к нему художники, поэты и трубадуры, проводили время в различных удовольствиях и уезжали, увозя с собой щедрые подарки от маршала. Двор дюка Бретонского и наполовину не был так блистателен.
Но такие прихоти дорого обходятся, и огромное состояние маршала растаяло всего за восемь лет. Барон, испытывая финансовые трудности, вступил на опасную стезю долгов и займов, закладывал и продавал земли. Это привело его к ссоре с женой, которая уехала от него к родителям. А младший его брат — мессир Рене, потребовал раздела имущества и добился аудиенции у Шарля Седьмого, который запретил мессиру Жилю дальнейшие продажи своего имущества на землях под его короной.
Но то у франков, а Бретань — независимое государство, где дюк Жан Пятый и его канцлер жаждали заполучить в собственность заложенное мессиром Жилем имущество, особенно замки и крепости. Став единственными покупателями барона, они навязывали ему свои цены. Сами понимаете какие…
Вот тут-то тяга к знаниям и сотворила с маршалом свою злую шутку. Он попытался получить золото с помощью богомерзкой алхимии, которая заманчиво обещала безграничное богатство и вечную молодость.
— Это уже преступление, — неожиданно раздался в темноте голос высокоученого мессира Франсуа, вызвав в моей груди радостный трепет: вернулся-таки, старый фавн. — В Бретани действует эдикт дюка Шарля, пятого этого имени, запрещающий занятия черной магией под страхом длительного тюремного заключения и даже виселицы. И в силе еще булла папы Иоанна, двадцать второго этого имени, которой всех алхимиков предали анафеме.
— Вы правы, — ответил старый сенешаль, — но вернусь к моему скорбному повествованию. Много через это шато прошло всяких шарлатанов. Мессир Жиль, стремясь быстро разбогатеть с помощью алхимии, от нее же стремительно беднел, так как заказываемые этими алхимиками вещества стоили совсем не дешево. Но особого расположения у маршала добился итальянец Франческо Прелати, да будет проклято его имя во веки веков. Этот богомерзкий колдун хвалился, что у него был домашний демон по имени Барро. Эти его похвальбы я слышал собственными ушами. И мессир Жиль ему верил, что вызывать этого демона к себе Прелати мог только наедине, без свидетелей. Говорил, что у демонов есть свои капризы. Тем временем мессир Жиль уже заложил почти все свои крепости и земли Малеструа епископу Нантскому, канцлеру дюка и самому дюку Жану. Но мессир Жиль по составленным договорам имел право обратного выкупа этого имущества. А так как оценено все было очень низко, то этого выкупа держатели заклада очень боялись. И для того, чтобы весь заклад остался по закону в их собственности, надо было, чтобы мессир Жиль умер.
Небо вызвездило. Лес стоял темной стеной. А напротив зловещей тенью нависал замок. Прекрасные декорации для готических страшилок.
— Одновременно стали распускать слухи, что получить золото алхимическим путем можно только с помощью убийства невинного мальчика. Совмещая эти два обвинения, мессира Жиля можно было судить одновременно и светским и церковным судом. Но так как открыто арестовать могущественного маршала было нельзя, власть имущие пошли на хитрость.
Мессир Жиль как раз продал одно из своих владений Жофруа Феррону — казначею Бретонского дюка. Брат его Жан Феррон, хоть и был духовного звания, но не имел пока места. Вот он-то и распускал про маршала оскорбительные сплетни.
Крутой на расправу барон, захватив с собою с полсотни вооруженных придворных, ворвался в шато — свой, но уже проданный казначею Феррону замок, где после продажи поселился патер Жан Феррон, который, как назло, в этот момент служил в замковой капелле обедню. Мессир Жиль с толпою своих людей, потрясая оружием, вломились в церковь, где мессир Жиль собственноручно оскорбил патера Жана действием, потом увел его к себе в шато Тиффож, заковал по рукам и ногам в колодки и заточил в подвал.
И вышло прескверное дело. Духовенство необычайно ревниво оберегает свои привилегии. По требованию епископа в дело вмешался дюк, потребовав немедленно освободить пленных и очистить проданный замок, грозя за непослушание крупным денежным штрафом.
Оскорбленный угрозами, мессир Жиль собственноручно избил посланника дюка и приказал выпороть его свиту, а дюк в ответ на это, приведя тридцать копий латников и сто лучников, немедленно осадил Тиффож, где все это происходило. Так что мессиру Жилю пришлось покориться праву, подтвержденному силой.
Старик немного помолчал. Потом продолжил:
— Прошло несколько недель после снятия осады с шато Тиффож, и мессир Жиль, терзаемый беспокойством, решил сделать визит дюку, имея твердое намерение помириться с ним. И неожиданно он там был хорошо принят. Настолько хорошо, что казначей и канцлер Бретани засомневались в своих силах свалить столь мощного сеньора и отступились.
Все, казалось бы, было забыто, и в этом замке, — шевалье махнул рукой себе за спину, — вновь запылали печи и заклокотали алхимические зелья. Окрестный народ знал об этом — мессир особо не скрывался ни от кого на своей земле, и тут, кстати, кто-то распустил слух, что мессир Жиль снова зарезал нескольких детей для своих дьявольских работ.
Все это, конечно, было немедленно доведено до сведения властей светских и духовных. И пока светские власти колебались, не решаясь наложить руку на могучего барона, духовные власти самым деятельным образом подготовляли его гибель. Внешне как бы на этом все закончилось. Но церковники закусили удила, и епископ Малеструа публично с кафедры обвинил мессира Жиля в смертных грехах: занятиях колдовством, сношениях с дьяволом, а главное — в похищении и умерщвлении детей и сопряженным с этим эротическим неистовством. В конце своей речи епископ вызвал сеньора де Реца на суд епархии в Нант.
— И он поехал? — спросил дон Саншо, перебивая рассказчика.
— Конечно. Получив с нарочным повестку, мессир Жиль не колеблясь явился на суд с чувством своей правоты. И вот тут-то начались странности.
Неожиданно для всех сбежали из шато и вообще из страны двое доверенных слуг мессира — Силье и Брикевиль, и это послужило поводом для ареста остальных приближенных к барону. Их арестовали, и под вооруженной охраной отправили в Нант к епископу. В том числе и этого мерзкого колдуна Прелати.
Епископ тщательно подготовил первое заседание. Лжесвидетели были наготове. Но самое подлое, что мог сделать епископ, — это собрать родителей всех детей, пропавших за прошедшие десять лет не только в сеньории Рец, но и во всем Нантском диоцезе, и заранее их убедить, что виноват во всех их несчастьях только мессир Жиль. Представьте себе, что устроили сто восемь матерей, когда им показали «убийцу их детей». Еще до заседания суда.
Громадный зал судилища переполнен народом. Среди ничего не понимающих людей раздаются неистовые вопли родителей, потерявших детей. Заразное действие толпы. Люди, которые совсем ничего знать не могли, стали выкрикивать проклятия и благословлять суд, который взялся за разоблачение «злодея». Эта же сцена была разыграна и в повторном заседании, затем обличителей в зал суда больше не допускали: надобность в них отпала, а требуемый эффект был ими произведен, даже с избытком.
Видя реакцию толпы, к судилищу примкнул и дюк, который поначалу вел себя нейтрально.
А там и инквизиция подтянулась, потому как почуяла возможность обвинить мессира Жиля в ереси.
Епископ, инквизитор и дюк не могли не использовать такой великолепный повод — объявить де Реца еретиком, поскольку в этом случае они получали право по суду конфисковать всю его собственность, а не только ту, что была им отдана в залог.
Дюк, еще до открытия судебных прений, начал распоряжаться своей предполагаемой долей земель барона.
— Наверное, в первый раз так судили столь высокопоставленное лицо? — Это был уже мой вопрос.
— Если не считать процесс против ордена Храма Господня, то да, — подал голос дю Валлон.
— Простите, ваша милость, мы вас невежливо перебили, — извинился я.
Сенешаль милостиво поклонился мне и продолжил:
— Обвинение, состоявшее из полусотни пунктов, выделяло три главных вопроса. Оскорбление служителя церкви и поругание святыни. Вызывание демонов, сопряженное с человеческими жертвоприношениями. И убийства детей, отягощенные издевательствами над ними и половым насилием.
Все слуги барона, в том числе и я, были тщательно опрошены под запись инквизиторами на месте. Потом они отобрали небольшую часть слуг по одним им известным приметам и увезли их в Нант. И больше никого из нас даже на суд не вызвали — из сотен слуг.
А тех, кого увезли, скорее всего очень тщательно обработали в застенках инквизиции, потому что обвинения, которыми они засыпали мессира Жиля, были просто чудовищными в своей нелепости. Кроме поругания святыни — действительного бесчинства в церкви, о котором я уже говорил, и с чего все началось, самоуправства с духовным лицом, а попросту избиения священника, больше всего обвиняли даже не барона, а колдуна Прелати с его демоном. А о детоубийствах было упомянуто мимоходом, наравне с пьянством мессира и его кутежами, которые годились как основание для подтверждения его злодейского характера.
Прокурор быстро разобрал все пункты обвинения по подсудности. Противоестественные страсти, дебош в церкви, оскорбление святыни и нанесение побоев священнику инквизиционному суду не подлежали и были отданы суду епископа. А вот служение дьяволу, его вызывание — следовательно, богоотступничество, — как явная и злая ересь, отходило в ведение инквизиции. Убийство детей, как уголовное преступление, отходило к суду дюка.
Мессиру Жилю не только не дали адвоката, но даже не допустили на заседание суда его нотариуса, что уже ни в какие ворота не лезло. Мало того: когда после чтения обвинительного акта мессир Жиль коротко ответил, что весь этот документ — сплошная ложь и клевета, епископ вдруг сорвался с места и торжественно произнес формулу отлучения маршала от церкви.
Сеньор де Рец потребовал заменить состав суда, который целиком состоял из его недоброжелателей, злодеев и симонистов, но и в этом ему было отказано. Объявили его протест неосновательным и потребовали, чтобы он поклялся спасением души, что он эти преступления не совершал. Мессир Жиль на это только спросил, является ли он на этом суде свидетелем. Нет, пояснили, обвиняемым. На что мессир справедливо заметил, что по принятым правилам обвиняемые в суде не клянутся.
Как же потом полоскали этот его ответ как доказательство его сношений с дьяволом! Как же: отказался поклясться спасением души! На этом первое заседание было закрыто. Так что, мон сьеры, сами видите, что это был не суд, а судилище.
Сенешаль надолго замолк, но уже никто из нас не посмел потревожить его думы. И только поздние сверчки разрывали тягостную тишину своими руладами. Наконец шевалье де Риберак сказал:
— Что произошло между первым и вторым заседаниями этого судилища, я не ведаю, но на втором заседании это был уже не тот надменный и гордый сеньор, каким мы все его знали. Во-первых, он пришел туда босой и одетый как кармелитский монах. Во-вторых, мессир Жиль, который поносил этот суд всего пару недель назад, кротко преклонил колено перед епископом и инквизитором, даже стонал и рыдал, принося искреннее раскаяние в своей прежней заносчивости и умоляя, чтобы с него сняли отлучение от церкви. В своих «злодействах» он также кратко принес повинную. Видно было, что он — герой, рыцарь без страха и упрека, маршал в двадцать пять лет, соратник неистовой Жанны, освободитель континента от англичан, — зримо пал духом и откровенно готовился к смерти. И отлучение от церкви его действительно тяготило.
Главные показания на этом судилище давал сам презренный чернокнижник Прелати, который подробно, под церковной присягой, описал красочную картину того, как он с бароном занимался магией и некромантией. И двое самых приближенных слуг мессира — Андре и Пуату — наворотили на сеньора де Реца просто гору обвинений, самое мягкое из которых было в убийстве и изнасиловании ста восьми мальчиков, и признались, что они сами в этом участвовали вместе с сеньором. Других слуг на этом заседании не допрашивали уже. Как я говорил, со всех нас в трех замках записали показания и отпустили по домам до суда, потому как никто из нас не стал клеветать на барона, кроме тех двух, которые оболгали мессира Жиля на процессе.
Но самое подозрительное для меня, мессиры, тут в том, что самого презренного итальяшку Прелати, явного чернокнижника и некроманта, обладающего прирученным демоном, в чем он сам на суде сознался, отпустили на все четыре стороны, и он вышел сухим из воды. Причем не просто так отпустили, а живым и самое главное — здоровым. Пытка к нему не применялась. А ведь он обвинялся в тяжких преступлениях тремя судами: светским, церковным и — самое главное, судом инквизиции, которая таких колдунов от себя не отпускает. Не в обычае это у нее.
«Ну да, — подумалось мне, — как все это знакомо: когда надо отжать чужую собственность, то для обладающих административным ресурсом был бы человек, а статья найдется. «То, что вы на свободе, — это не ваша заслуга, а наша недоработка». А чернокнижник этот, судя по его дальнейшей судьбе, — просто заранее засланный провокатор. Но какова организация процесса! Сталин отдыхает вместе со всем Гаагским трибуналом».
— Не удивительно, что инквизиции удалось сломить барона, — неожиданно сказал мессир Франсуа. — Она умеет. Ведь до него такая судьба постигла целый рыцарский орден храмовников. Они были мужественными и храбрыми людьми, но их сломали пытками. И все для того, чтобы создать прецедент отъема денег и имущества. Кстати, и Монстреле в своей последней хронике открыто высказался, что, — дю Валлон на мгновение глянул на звездное небо, будто там у него висела шпаргалка, и процитировал: — «Большинство дворян Бретани, особенно те, что находились с ним в родстве, пребывали в величайшей печали и смущении от его позорной смерти. До этих событий он был гораздо более знаменит как доблестнейший из кавальеров».
Сенешаль кивнул, показывая тем, что полностью согласен с мнением дю Валлона, и в свою очередь поведал:
— Мадам де Рец, несмотря на размолвку с мужем, взывала к руа франков и дюку бретонцев с просьбой помиловать ее мужа, но дюк по совету епископа Нантского публично отказался влиять своим авторитетом на ход правосудия.
Шарль Седьмой, руа франков, прислал в Нант одного из своих советников для ознакомления с обстоятельствами дела и, получив его отчет, не стал ни во что вмешиваться.
— Это как раз не удивительно, — снова влез с комментарием дю Валлон. — Руа франков как отрекся в свое время от Жанны, так отрекся и от Жиля. Тем более он должен был маршалу много денег еще со времени Длинной войны, когда маршал фактически содержал армию франков на свои средства. И хотя сеньор де Рец никогда даже не намекал Шарлю на возврат этого долга… но, мессиры, так повелось, что в политике возможность — уже есть действие. Простите меня, шевалье, не сдержался. Но вы же не будете обижаться на шута?
— Нет, мессир, не буду, — ответил де Риберак, — тем более, что ваш комментарий хорошо оттеняет тему. Итак, во всех замках маршала провели повальный обыск, но вопреки молве, которой мерещились забитые костями подвалы, не нашли ни одного трупа. Ни одной косточки. Ни одного следа. Но это ничего не изменило, так как в число судей были назначены только злейшие недруги барона.
Сенешаль прервался на то, чтобы осушить чашу вина, которую ему тут же снова наполнил паж дона Саншо.
— А на казнь я попал, потому как после приговора с нас сняли арест и дальнейшие обыски в землях мессира де Реца бретонский дюк запретил. И я сразу же отправился в Нант.
— А что было дальше? — спросил ошарашенный рассказом дон Саншо.
— Я успел в город к тому моменту, когда мессир Жиль закончил читать отходную молитву и палач надевал ему на шею веревку. Барон стоял гордо, принимая казнь, как то положено благородному человеку, с достоинством. Он сам поднялся на высокий табурет у подножия виселицы. Церковники поторопились разжечь костер, пока еще мессир Жиль был жив и палачи не успели сделать свое черное дело.
Подлые клеветники Пуату и Андре стояли рядом с помостом, на коленях. Даже в такой момент эти паскудники, видно на что-то понадеявшись, протягивая руки к своему доброму сеньору, жалобно взывали: «В свой последний час, монсеньор, оставайтесь верным и отважным воином Господа и вспомните о страданиях Христа, искупившего наши грехи. Прощайте, и да встретимся мы в раю!»
Табурет выбили из-под ног барона, и он повис, раскачиваясь над помостом, который уже жадно лизали языки пламени, добираясь до тела казненного.
Когда удостоверились, что мессир Жиль уже умер, нантский палач обрезал веревку, и тело барона упало в заранее установленный железный желоб, соскользнув на землю.
Не успевшее сгореть тело маршала сразу уложили в приготовленный гроб, и монахи ордена кармелитов в сопровождении жены и родственниц мессира отнесли его труп в свой монастырь. Там они, согласно воле покойного, торжественно предали земле останки барона Жиля де Монморанси-Лаваль, конта де Бриен сеньора де Рец, маршала Франции. Было ему на тот момент неполных тридцать шесть лет.
— А эти клеветники, которые у эшафота стояли, наверное, еще и награду получили от инквизиции? — не то спросил, не осуждающе утвердил отчего-то осмелевший Микал.
Что-то он с каждым днем все смелее становится. Точно, скоро меня «мин херцем» звать будет.
— Нет, — ответил сенешаль, — их сожгли, предварительно удавив, за то время, пока тело мессира Жиля несли в монастырь. После их пепел развеяли над рекой по ветру. Вот такую награду они получили за нарушение вассальной присяги от инквизиции, которая отпустила на волю чернокнижника. А вот кто из слуг сеньора не стал клеветать — все живы, — акцентуировал голосом шевалье мораль своего рассказа.
Печальная история закончилась, и все сидели тихо-тихо, впечатленные рассказом старого сенешаля. Только треск сучьев в костре зловеще напоминал о рассказанной истории.
— Я так долго вам это рассказываю, хотя прошло уже три десятилетия с этих событий, — шевалье пошевелил веткой затухающий костер, и огонь вспыхнул с новой силой, — только в память о том, как вместе с доном Хорхе мы служили пажами у нашего сеньора. А так… несмотря на то, что сменился епископ в Нанте, церковь очень нервно реагирует на любые упоминания об этом процессе. И в замок я вас не пустил не по прихоти, а потому, что он теперь церковная собственность, и не стоило снова ворошить этот муравейник. Мой добрый совет вам — не упоминайте никому имя мессира Жиля, когда будете в городе.
С этими словами де Риберак поднялся на ноги.
— Где там мой конь?
— Неужели вы нас покинете среди ночи? — удивленно спросил дон Саншо.
— А меня тут и не было, — ответил ему сенешаль, поднявшись в седло. — Добрый слуга церкви видам де Риберак сейчас ночует у старосты дальней деревни.

Глава 8
ВНИЗ ПО МАТУШКЕ ЛУАРЕ

Форштевень барки с тихим шипением резал пологую речную волну. Река стала шире и глубже. Берега — каменистей. Опасности мелей отступили назад, и шкипер поднял парус — грубую конопляную тряпку прямоугольной формы. Тем более что ветер посвежел. Парус захлопал полотном, но быстро выдулся пузырем, слегка накренив палубу. Сказать, что мы сильно прибавили в скорости — покривить душой, но продвигаться стали несколько шибче.
После утренних водных процедур сидел в одних этих средневековых труселях по колено, подставив белое тело утреннему солнышку на своем лежбище около мачты, и терпеливо ждал, пока Микал наточит свой маленький ножик. Ногти мне пора обрезать, а вот ножниц нормальных тут нет и не скоро появятся. Простая, казалось бы, вещь, а додумались до нее только в шестнадцатом веке. Но мне столько ждать влом: надо подсказать какому-нибудь кузнецу, как их сделать. Попрогрессорствовать, так сказать, для собственного удобства. Но это уже дома.
До Нанта осталось всего ничего. Надо приводить себя в порядок. Принял у Микала ножичек и занялся педикюром. Молодые ногти довольно легко резались. Кусачки им не скоро понадобятся. Хотя и их сделать заодно с ножницами не помешает. «Вообще на маникюрных несессерах озолотиться можно тут, особенно если суметь правильные пилки для ногтей сделать», — мечтал я о светлом будущем, аккуратно срезая с ногтей лишнее.
Микал тут же подбирал за мной стриганки и выбрасывал их за борт.
Остро запахло свежеразворошенным конским навозом.
С трюма доносился бубнеж занятых уходом за лошадьми стрелков. Я особо к ним не прислушивался, пока не уловил знакомое слово el unicornio — единорог.
— Сам он совсем не такой, каким его на гобеленах господам малюют, — бубнил голос постарше и пониже. — Уникорн телом мощен, спиной широк, ноги имеет лохматые, как у шайра, а рог у него не во лбу, как иные умники думают, а на самом носу. Но увидеть его не всем удается. Осторожен, бестия, и очень хитер. Выманить его из чащи можно только на запах непорочной промежности.
— Слышал я про то, что он только девиц к себе подпускает, которые еще с парнем не миловались, — второй голос был моложе и звонче. — Совсем нецелованная должна быть.
— Вранье, — уверенно ответил ему старший. — При чем тут нецелованность? Главное — чтобы деве целку не сломали. Потому что тогда запах у баб меняется. Уникорн это чует и не подходит.
— И как же его тогда словить?
— Только на истинную девственницу. Приводишь ее на полянку, сажаешь под дерево и оставляешь одну. Предварительно не кормить и не поить. Остальным скрыться в окрестных кустах. И лучше всего себя заранее звериным дерьмом обмазать, чтобы посторонний для леса человечий запах отбить. И ждать. Иной раз очень долго ждать. Посему если за день уникорн сей девой не заинтересовался, надо уходить. Скорее всего уже не придет он вовсе. Потом можно будет повторить, но уже с другой.
— А почему же это — с другой, дядька? Она же целка…
— Целка-то целка, да только уникорн ей уже побрезговал. Не принял он ее за настоящую непорочную.
— Как так — не принял?
— У нас свои понятия, у уникорна свои. Ловим мы кого? Уникорна! Стало быть, под него и подстраиваемся, а не под деву.
— А если досталась девка такая, как надо?
— Тогда магический зверь выходит к ней из чащи, кладет ей голову на колени, утыкаясь носом в сосредоточение ее девичьей чести, и шумно дышит через ноздри.
— И тут вы…
— Нет. Тут сиди и жди, а то спугнешь. Дождись, пока он, надышавшись ее запахом, повалит эту деву на землю, раздвинет ей ноги и в ее лоно воткнет свой рог. Вот в этот момент он ничего не слышит, не видит и не чует. Подбегай к нему и смело вяжи сетью живьем.
«Ни хрена себе версии у местных поклонников фэнтези!» — подумал я и даже ногти стричь бросил. Хотя вполне логично: возможно, средневековые хронисты считали, что их читатель и так все знает и умеет видеть между строк. Это мы в своем далеко видим только текст, утратив все возможные контексты за полтысячелетия…
Но дослушать эту историю мне не удалось. Сержант прорычал какую-то команду, и стрелков из трюма вымело.
И еще одно явление обнаружил я, наблюдая за местным социумом. Пока я сидел на палубе практически голый, меня мало что никто не только не потревожил, но и даже взгляды в мою сторону бросать стеснялись. Все. Даже матросы, которые бегали босые по палубе в одних только широких штанах ниже колена — в этаких длинных шортах из конопляной парусины и красных косынках на голове.
Косяк, однако.
Надо взять на заметку и впредь меньше развлекать местный народ футурошоком. Ладно пока мы на барке, где практически все свои… А вот ежели еще где случится…
М-дя.
Чую, загорать мне придется между зубцами стен замка, выставив по углам боковое охранение.
Закончив с ногтями, отрезал я у дежурных шоссов те места, которые изображали носки, и показал Микалу, как нужно обметать и подшить нижний край. А сам занялся изготовлением «тормозов», благо портянки были длинные, и откуда оторвать две полосы суровой бязи шириной в три пальца, нашлось.
В армейской юности нам каждую неделю выдавали после бани чистое белье и портянки. Так вот, из-за самодельных «тормозов» некоторые полотнища напоминали формой носовые платки. Вот уж когда обидно ругались обделенные матросы с баталером, которым с нами служил турок-месхетинец из Средней Азии. До драки, правда, не доходило — силен был, зараза, и резкий как понос, несмотря на то, что росточком не вышел. Но после каждой такой выдачи запирался он у себя в каптерке и жалобно пел: «Гиль… Гиль…» Его тоже понять можно — ему из прачечной портянки мешками выдавали. Где там каждую портянку на длину рассмотришь, когда хохол-прапор считает их быстрее денежной машинки и тут же в мешок сует.
А фабричные «тормоза» — что на солдатские галифе, что на матросскую рабочую робу — делал вредитель, которому за такую конструкцию сразу десять лет расстрела без суда можно давать; шириной в сантиметр, и из такой тонкой и дерьмовой материи, которая сразу же загнивала и сворачивалась в трубочку. Ходить было просто невозможно. А без «тормозов» все торчало из сапог мешком, за что нас сурово дрючили отцы-командиры: не тот внешний вид. Вот и выходили мы из положения матросской смекалкой. В увольнение, правда, ходили не в робе, по нормальной матросской форме с ботинками, вот только куда там ходить было в этом богом забытом холодном городишке в тонких носках и кургузом бушлате…
Наконец-то все обметано и «тормоза» собственноручно мною пришиты, вызвав неподдельный интерес моей «скамейки» к такой несложной, но очень полезной конструкции.
Натянул шоссы (или теперь уже леггинсы?). Повертелся.
Однако «тормозами» шоссы лучше натягиваются, чем родными композитными «носками».
Подглядел я тут за местным модниками… Я худею, дорогая редакция. Шевалье д'Айю натягивает на себя эти шоссы тонкого сукна, предварительно хорошенько намочив, и высыхают они у него уже на ноге. Зато весь рельеф мышц на его тонких ногах — как скульптурный. Дамам, наверное, такое нравится.
Надел поверх пуфы, из которых давно уже приказал Микалу выкинуть всю паклю, а то уж вид был больно педерастический: два шарика на заднице, из которых торчат цыплячьи ножки. Намотал портянки и вбил ноги в сапоги, отвернул вниз раструбы ботфортов по методу киношных мушкетеров господина Дюма. И остался своим видом весьма доволен.
Сверху только батистовая рубашка-камиза осталась. Не стал я полностью одеваться.
Тепло.
Солнышко пригревает.
И ветерок ласковый.
Стоило одеться, как тут же ко мне нарисовались посетители, которые до того меня просто не замечали.
Первым по рангу подсел ко мне на аудиенцию дон Саншо с неделикатным вопросом.
— Феб, у тебя сколько денег осталось? — И сверлит меня единственным глазом.
— У меня их вообще не оставалось, как помнишь. Не заметил я как-то на себе кошелька, когда в лесу очнулся. Я, брат, вроде без мошны на двор в Плесси-ле-Тур вышел. А трофейных денег осталось девяносто семь золотых франков.
Было сто. Один я дю Валлону отдал и по одному осчастливил Микала и Филиппа. Так что все правильно.
— И у меня двадцать три флорина, не считая горсти серебра, — добавил инфант. — Всего сто двадцать. Маловато будет.
— На что маловато?
— На переезд морем до Сантандера. На каждого коня с рационом клади по пять золотых. Уже сто двадцать. А еще за наш проезд возьмут сколько-то. Прожитье в Нанте — тоже затраты. И на себя, и на коней. Хотя не такие и крупные. Молебен еще отслужить надо за избавление от напасти — тоже денег стоит. Я надеялся у сеньора де Реца перехватить в долг, но ты сам видел, какая тут катавасия случилась.
— А как так получилось, что ты не знал, что маршал погиб за десять лет до твоего рождения? — Этот вопрос был для меня интересен. Мне ведь тоже предстоит информацию получать из таких же источников.
— Об этом никто как-то не потрудился сообщить, — вздохнул дон Саншо. — Отец только хвалился, как он воевал с ним и служил у него пажом. И как тот возвел его в башелье среди костров военного лагеря. В пример мне его ставил. Ну и про Жанну-деву часто любил рассказывать. А вот про то, что было после, — не говорил. Домой он вернулся, в Реконкисте принял участие — мавров воевал. Вот про тех мог часами хвалиться, как он их рубал. Я и подумать не мог, что такой великий человек, как маршал, может так плохо кончить.
Саншо понурил голову и отвернулся.
— А в Нанте мы разве не можем перехватить денег у ростовщиков? Под вексель? — спросил я его.
— У ростовщиков под вексель вряд ли, разве что только под залог, — не оборачиваясь, отозвался он. — Вот если там будут наши купцы, то…
Тут я многозначительно хмыкнул. Заложить нам было нечего.
— Можно пару коней продать, — предложил я выход. — Андалузцы здесь в цене.
— Они и дома в цене, — возразил мне дон Саншо. — А мы и так прилично потеряли хороших коней. Я как про своего дестриэра вспомню, так мне сразу хочется носатого Паука душить. Долго чтобы хрипел, подлюка. Я на этом жеребце четыре турнира выиграл.
— Ладно, проснемся — разберемся, — ответил я фразой из анекдота про Машу и медведей, закругляя тему.
Я не хам вообще-то, просто заопасался, что дон Саншо будет мне до вечера рассказывать, какой хороший был у него конь. Он уже пытался мне этой темой по ушам ездить: но слава богу, что для этого у него всегда наготове уши сьера Вото.
— Когда проснемся? — не понял меня дон Саншо.
— В Нанте, когда проснемся, что-нибудь придумаем, — обнадежил я друга.
— Да… — вздохнул Кантабрийский инфант. — Как говорит твой шут — дорога   доро  га. Накладно нам вышло это посольство к руа франков.
— Воевать еще дороже, — поддакнул я ему, — однако придется.

Река снова поменяла свой норов. Берега выглядели положе. Леса на них стало меньше, да и тот, что есть, весь изъеден проплешинами полей. В самом русле появилось много узких длинных островов, покрытых высокой зеленой травой. По виду — сочной и мягкой. Идеальный выпас, однако никто не пользуется. Даже не косит, хотя сейчас самое время.
— Нант уж скоро. Завтра в нем будем, — удовлетворенно сказал шкипер, ворочая кормовым веслом.
Вроде как бы он для себя молвил, но очень громко. Все слышали. И обрадовались. Каким бы приятным путешествие ни было, но человек всегда радуется его окончанию. Пусть даже для нас в Нанте будет всего лишь «промежуточная посадка».
Дю Валлон пришел ко мне похвалиться собственным рукоделием. Красно-желтой шапочкой с тремя набитыми паклей рогами, свисающими концами вниз.
— Вот, куманек, оцени мои регалии, — сказал он, надевая эту шапочку на свою плешь. — Ничего, что пока без бубенчиков?
Красуется, как модель, а лицо у него при этом такое хитрое-хитрое: наверняка задумал какую-нибудь пакость. Надо поостеречься.
— Для дурака сойдет, — усмехнулся я. — Дома сделаем вам хорошую шапку. И не из обрезков моих шоссов, а из добротного шелка. Как и весь костюм. И бубенчики золотые. Мой дурак будет самым нарядным дураком на Пиренеях.
— Ловлю на слове, куманек. Кстати, не слышал ли ты такую вот историю о лягушке, которая сидит на берегу и…
— …полощет в воде шкурку от лимона? — засмеялся я старому анекдоту, вот не думал только, что он настолько древний. — Слышал.
Потом сделал серьезное лицо и спросил в свою очередь:
— А ты, шут, знаешь, за что Каин убил Авеля?
— Все знают, что из-за ревности в жертвоприношениях, — с академическим апломбом ответствовал мессир Франсуа, в котором моментально проснулся профессор Сорбонны.
— А вот и нет, — задорно показал я на шута пальцем. — За то, что он рассказывал старые анекдоты. Вот!
И радостно засмеялся. Задорно так. Давно мне так весело не было.
— Я что-то не пойму, куманек, кто тут из нас шут? — задумчиво произнес дю Валлон и, не удержавшись, прыснул в кулак.
— Вы, — утвердил я, — вы у меня шут, мессир. И ваша очередь развлекать сегодня команду. А то что-то люди нос повесили.
Через два часа окрестности реки огласились хором сорока глоток, горланящих слегка вразнобой: ««Я женюсь, я женюсь, я женюсь», — Луи сказал»…
Мой шут стоял на носу барки, балансируя на фальшборте, одной рукой придерживаясь за ванты, другой дирижируя этим импровизированным хором. При этом хитро и гордо поглядывал на меня, стоящего у мачты. Отличник партполитработы, епрть! Победитель социалистического соревнования.
Что шут им наговорил, я не знаю, но стрелки старались глотки драть, как нанятые. Впрочем, матросы от них не отставали.
Стоит надеяться, что через небольшое время эту песню будет орать вся река. А за ней и вся земля в домене Паука.
Хочешь не хочешь, а пришлось выдать команде по кружке анжуйского. За усердие.

Пока команда развлекалась хоровым пением, я, не беспокоясь о том, что меня тут могут застукать за чем-нибудь неблагородным, тряханул Микала за его проделки с пергаментом, но зашел с фланга.
— Я так и не полюбопытствовал — некогда было, — что у этого скоттского барона в седельном чемодане нашлось?
— Ничего особенного, сир, — пожал плечами раб. — Два комплекта запасного белья. Шелкового. Ношеного. Полотенце холщовое. Бритва с бруском песчаника для правки. Наждачный камень для заточки оружия. Маленький горшочек перетопленного нутряного жира для смазки его же. Ветошь. Запасные удила для дестриэра и пара запасных подков. Да ухналей горсточка в тряпке завязана. И молоточек для них. Все.
— Белье и полотенце можешь забрать себе.
— Благодарю, сир.
— А приказ Паука там же лежит?
— Какой приказ, сир? — выпучил он на меня честные-честные гляделки.
— Тот, что ты у барона вытащил.
— Так не было же никакого приказа. Вы же сами, сир, тогда заявили, что всякий благородный на этой палубе может поклясться, что никакого приказа не видел. И вы не видели.
Вот как оно, значит. Заботится о моей репутации раб, охраняет господина от клятвопреступления.
— Приказа я не видел — это точно, — подтвердил я свои слова. — Да вот только заметил я тогда ненароком, что ты какой-то пергамент у барона утянул. А вот сейчас подумал, сложил вместе и предположил, что это МОГ БЫТЬ приказ о нашем аресте. Надеюсь, ты его не выкинул по дороге?
— Как можно, сир, выбрасывать такие документы? — Возмущенный раб посмотрел на меня как на маленького. — Вдруг когда пригодится… Ну там, как царя Давида достать из рукава в нужное время… Вы мне только подморгните — и этот пергамент тотчас будет у вас в руках.
— Что в нем хоть написано было? Любопытно же.
— Ничего особенного, сир. Догнать. Поймать. Привезти в Плесси-ле-Тур живым, со всем уважением и бережением.
Луи Одиннадцатый, конечно, тот еще король — аналог нашего Ивана Грозного, только хитрее. Поэтому скорее он будет аналогом Ивана Великого, своего современника. Ага, именно сейчас в Москве правит Иван Третий Великий Грозный. И политика у него с Луи Пауком одинаковая — превратить все государство в единый царский домен, а независимых феодалов извести как класс; а не получится — так низвести с владетельного состояния до служебного.
Но в таком разрезе я ничего не понимаю, что там такого могло случиться и за что следовало ему на мою тушку нападать в собственной резиденции? Я же для Паука как великий князь Литовский для великого князя Московского. Практически в равных чинах. Практически; а на деле?
— Микал, а когда я стал пэром Франции? Случайно не помнишь?
— Лет десять назад, сир, — тут же выдал мне справку мой номенклатор.
— А точнее не скажешь?
— Точнее? — задумался Микал. — Точнее… это было через два года после гибели вашего батюшки. В тысяча четыреста семьдесят втором году по Рождеству Христову. Девять лет назад.
— И мне было…
— Пять или шесть лет, сир. Вы тогда только-только стали графом де Фуа.
— Значит, сам я испрашивать у Паука такую милость не мог… — задумался я вслух над проблемой.
— Фуа — вассальная земля короне франков. Вы же должны знать, сир, что даже английский кинг одно время был вассалом этой короны, — напомнил мне существующие реалии Микал.
— Твою маман! — вырвалось непроизвольно вместе с многоэтажной русской матерной конструкцией, вызвавшей неподдельное восхищение у моего раба.
Мы замолчали, невольно слушая, как уже довольно слаженно надрывается сводный хор матросов и стрелков про то, как «если б видел кто портрет принцессы той — не стал бы он завидовать Луи».
А я думал над этой засадой — французским пэрством, что не только ставит меня в подчиненное положение к Пауку, который таким образом становится моим сеньором, даже когда я буду полноценным королем, но и тем еще неудобством, что этот конклав французских пэров вправе меня судить. За что? Захотят — найдут. «Было бы за что, вообще б убили»…
Твою маман, Франсуа! А ведь наверняка хотела баба как лучше; в своем понимании, конечно. Наваррская корона тогда даже на горизонте не сверкала, а Фуа — графство хоть и маленькое, да свое, не на апанаже от французского короля, как ее герцогство. Защиты искала вдова так не вовремя подставившегося на турнире графа. С двумя маленькими детьми на руках к тому же. Хотела как лучше… Да вот получилось как всегда. Понять ее можно. Но понять — не всегда значит простить. К тому же она мать только этому телу, а вот моему сознанию эта баба — никто.
Приеду в Наварру — первым делом озабочусь хорошим легистом. Знающим, грамотным, беспринципным проходимцем, настоящим крючкотвором, хитрым аки аспид и зубастым как акула.

Последняя ночевка перед Нантом у очередного длинного острова, которые я и считать перестал, ознаменовалась незапланированной побудкой и ярким заревом в ночи.
Часовые, не поняв в чем дело, подняли на всякий случай всех по тревоге.
— Большой пожар впереди, мон сьеры, — сказал зевающий шкипер. — Что-то горит в Нанте. И сильно горит.
— Сам город горит? — уточнил я.
— Нет, ваше высочество, горит что-то близко к порту, — пояснил он.
— Как ты это определяешь? — усомнился сержант.
— По ориентирам. Если бы горел замок дюка, то это было бы намного правее и ближе. А так… скорее, порт горит или склады рядом с портом. А может, и корабли в порту.
— Большой тут порт? — Это шевалье д'Айю подал голос из темноты.
— Не столько большой, сколько длинный, мон сьер. В самой Бретани морских кораблей больше, чем у Англии и Франции вместе взятых — около полутора тысяч. Это не считая речных. А еще других флагов купцы заходят часто, — выдал шкипер справку.
— Я надеюсь, все приличные постоялые дворы там не сгорят? — спросил дон Саншо о наболевшем.
— Это смотря в какой части города, ваша светлость, — ответил ему шкипер, — но цены за постой завтра поднимут все. И в пригородах тоже. Даже гадать не стоит.
— Так, — распорядился я, — нам самим ничего пока не грозит. Потушить такой пожар мы точно не сможем. Потому всем спать — завтра тяжелый день будет. Караул — по расписанию. Разойдись!
Разогнал всех, а сам стоял с Микалом и Филиппом у мачты, откуда мы долго еще смотрели на все возвышающееся завораживающее зарево на западе, скрывшее своей яркостью почти все звезды на небе.

Нант встретил нас сильным запахом гари, которую разносил по реке западный ветер с моря, что на взгорках крутил косые паруса ветряных мельниц.
С берега нас поприветствовали шлепками тряпок по воде прачки, которые уже с рассвета полоскали белье на мостках. Пожар не пожар, а клиент чистое белье ждать не будет — уплочено.
Сами мостки для постирушек были для меня весьма необычными. От берега все как у нас: нечто узкое, мостообразное на сваях; но венчала каждый такой мосток большая ротонда, в которую помещалось не менее пятнадцати прачек, причем место каждой было отделено столбами, поддерживающими коническую крышу этой беседки на воде. И таких ротонд вдоль берега стояло с полдюжины.
Увидев, что я заинтересовался этими женщинами в мокрых рубашках, эротично обтягивающих их спелые груди, шкипер охотно пояснил:
— В Нанте, ваш высочество, есть цех прачек, куда допускаются только женщины. Этот кусок берега под обрывом цех давно выкупил у города. Не меньше ста лет назад. И места для стирок они заказывали сами у цеха плотников. Удобно. Даже в дождь стирать можно. Работа без простоя — заработок больше.
— А зачем их выдвигать так далеко в реку?
— У берега, ваше высочество, вода не так чиста из-за частых обвалов обрыва. Глина… — сказал он последнее слово с небольшой протяжкой, как будто оно объясняло все на свете. — Зато она тут очень мылкая, и ей стирать хорошо.
Прачки со своим «конкурсом лучшей мокрой майки» медленно проплыли мимо борта и остались за кормой.
— Это единственный женский цех в Нанте? — задал я вопрос шкиперу.
— Истинно так, ваше высочество, если не считать цеха проституток.
— Интересно, как магистрат присваивает блудницам звание мастера? — засмеялся я. — Заочно или на мандатной комиссии?
Но шкипер оставил этот вопрос без ответа. Наверное, он его и сам не знал. Но скорее — не оценил моего юмора.
— И что, каждая проститутка в этом цеху — мастер? — уточнил я у шкипера.
— Нет, ваше высочество, сами проститутки у них как раз наемные подмастерья. А мастерами являются бандерши, как организаторы дела. Женщины для развлечения пользуются в Нанте определенным почетом и защитой города. А занятие этим ремеслом вне цеха преследуется магистратом в пределах городских стен как незаконное. А за городом передком подрабатывают дочери содержателей трактиров и постоялых дворов, не отрываясь от основных обязанностей. В порту еще были дешевые внецеховые бордели для непритязательных моряков, но, вероятно, они уже сгорели.
— Вот-вот, куманек… Я как раз на эту тему вспомнил смешную историю, — раздался за моей спиной голос моего же шута, — произошедшую в Мене лет этак двадцать назад. Загорелся бордель. Все бегают, хлопочут, кричат: «Воды, воды!» Тут отворяется одна дверь и хриплый дуэт кричит: «А в наш номер — анжуйского!»
Шкипер сложился от смеха так, что барка рыскнула по курсу.
А я спокойно спросил шута:
— Сам придумал?
Что поделать, мне все местные анекдоты будут казаться с бородой. Издержки попаданства.
— Зачем что-то придумывать, сир, — обиженно насупился дю Валлон, — когда это я сам кричал с Жоржеттой. Потом недели две весь город ухохатывался над нами до недержания мочи.
Река сделала очередной поворот, и стали видны стены города, плотно окутанные сизо-черным дымом. Как Москва от горелых торфяников.
К запаху гари примешался запах горелых специй. Мой нос выделял пока только запах гвоздики, но и ее перебивали запахи жженого пера и сгоревшего сукна.
— Да. Кто-то сегодня очень сильно погорел, — прокомментировал шкипер в окружающее пространство и обтер со лба пот своим полосатым колпаком. Помолчал немного, видя, что разговор в пустоту никто не поддерживает, и обратился уже персонально ко мне:
— Готов об заклад побиться, ваше высочество, что через некоторое время придут корабли, груженные пряностями. Причем за это время они вряд ли могли бы сплавать хотя бы в Магриб.
— Кто бы сомневался, — ответил я. — Даже спорить ne-sportivno. Конкурентная борьба дикого капитализма. Как это вечно под луной…
По мере приближения порта стало заметно, что город — ни на острове, ни на материке — не пострадал. Разве что сильно задымлен.
Сам же вытянутый вдоль берега порт торчал наклоненными в разные стороны обгоревшими мачтами, как могильными крестами на заброшенном кладбище. Догорало сотни полторы кораблей. Спаслись только те, что стояли на рейде или успели уйти из порта, когда только еще разгоралось.
За кораблями от множества выдвинутых к самой кромке берега плотно поставленных трехэтажных пакгаузов остались только обгоревшие столбы и головешки, которые растаскивали баграми закопченные люди, издали похожие на муравьев.
Небо искажалось в обманных лучах восходящего солнца, постоянно меняя свой оттенок. То ли от скопившейся в воздухе сажи, то ли от попадания в восходящие потоки разноцветных специй, красителей и редкого заморского дерева. Порывы ветра прибавляли новые ароматы: то мускатного ореха, то корицы, то шафрана…
Вдруг все мгновенно перебивалось зловонием паленого мяса и жженого перца.
И снова сладковатый пряный дым сгоревших специй создавал в воздусях благорастворение.
Самый большой порт Франции сгорел, но в благовоннейшим из пожаров. В последних порывах ветра слышались сильные ноты ладана, нарда и мирра. Как реквием по бывшему благополучию.

Глава 9
БЛАГОСЛОВЕННАЯ БРЕТАНЬ

С заселением в погорелом городе нам очень крупно повезло. Постоялый двор с несколько педерастическим названием «Петух и устрица», что притулился в чистом квартале параллельно анжуйскому тракту, в пятистах метрах от городских ворот, на ручье, впадающем в ров у городских стен, намеревался открыться только через три дня, когда окончательно выветрится запах олифы. Но нас это не отпугнуло, а наоборот — привлекло первозданной чистотой отеля. И отсутствием по этой причине насекомых, которых еще не завезли постояльцы. Так что нюхать олифу в местных постоялых дворах не самое страшное. А еще тем, что именно мы сделаем дефлорацию этому заведению под вывеской разноцветного петуха с устрицей в клюве.
Хозяин — мэтр Гийом Дюран, толстый и розовый, как и положено ресторатору, гладко бритый, стуча деревянными подошвами и походя гоняя с дороги слуг и домочадцев, с удовольствием показывал нам двухэтажный дом, впечатляющий зал харчевни с камином, в котором можно было целиком жарить кабана, комнаты для постоя, кровати, перины, сундуки. Большой двор с крытым колодцем, конюшнями и прочими службами. И даже привел похвастаться святая святых заведения — кухней. Особенно своей гордостью — большим набором медной посуды, сделавшей бы честь даже замку неслабого феодала.
— Я очень надеюсь, что вам здесь понравится, ваши высочества. — Мэтр просто млел от того, что у него остановились такие высокие господа. — Уверяю вас, кухня будет не хуже, чем у бретонского дюка.
Так и читалось на его восторженно-умильной морде: уровень, господа, какой уровень!
«Так чествовали дорогих гостей, что не знали, чем накормить и куда усадить. Так они и простояли голодными» — припомнилась мне любимая присказка моей бабани.
Глядя на этого буржуа, я подумал, что после нашего отъезда заведение, скорее всего, поменяет вывеску и будет называться, к примеру, «Инфант».
И лишний раз про себя чертыхнулся: опять провалилась моя попытка стать инкогнито. Воинам хоть кол на голове теши, а они все равно обязательно похвастаются: кому они служат. Это их возвышает в собственных глазах. Дикий век. Дикие нравы.
Тем временем хозяин постоялого двора продолжал экскурсию, успев порадовать меня ванной комнатой. Именно ВАННОЙ, а не «бочковой». Ванна конечно же была деревянной, и собрал ее бондарь из тесаной буковой клепки, но… она была овальной, и я в ней смог вытянуться на три четверти, как в хрущевском санузле. Тем более что одна ее сторона была приподнятой с небольшим наклоном наружу, и на нее можно было облокотиться не только локтями. Все доски этого гигиенического прибора были тщательно обработаны рубанком, зачищены акульей шкуркой и скреплены тремя медными обручами.
И еще там было МЫЛО!!!
Нечто полужидкое, комковатое, неопределенного цвета, похожее на то, чем отмывали руки рабочие-металлисты в цехах, но это было настоящее хозяйственное мыло с солидной примесью глицерина.
Я взял щепотку этой субстанции, помял между пальцев, понюхал. Разве что на зуб не попробовал.
Хозяин понял это по-своему и расстроенно промямлил:
— Я понимаю, что это мыло для вас очень грубое, ваше высочество. Но я не ожидал столь высоких гостей. Это местное мыло из китового жира. Но завтра непременно будет венецианское. По крайней мере — марсельское. Даже пожар в порту мне не помешает его достать для вас.
Тут я огляделся и сказал:
— Стоп, мэтр. Я остаюсь здесь. Несите горячую воду и простыни. Микал, проследи за исполнением.
— Феб, а как же непотребные девки? — Дон Саншо поднял бровь над единственным глазом. — Ты же мне обещал, что первым делом…
— Ваши высочества желают посетить квартал «красных фонарей»? — подал голос хозяин постоялого двора.
— Вот еще… — фыркнул я и добавил рассудительно: — Девок пусть приводят сюда. Здесь, в Нанте, их — как оказалось — целый цех. Думаю, мэтр не был бы успешным отельером, если не имел на примете хороших гулящих девок. Слышите, мэтр?
— Я весь к вашим услугам, ваше высочество, — поклонился мне хозяин в пояс.
— Девок доставь молодых, красивых и грудастых. Только не потасканных. Заработком их не обидим.
— Как прикажете, ваше высочество, — поклонился хозяин постоялого двора. — К какому сроку их прикажете привести?
Я вопросительно глянул на дона Саншо.
Тут пожал плечами.
— Ближе к вечеру, — сказал я, — так будет в самый раз.
Обернулся к ванне, погладил ее гладко ошкуренные доски и удовлетворенно хмыкнул.
Затем меня посетила новая мысль. Я обернулся и высказал ее в спину хозяину постоялого двора, уже скрывающемуся в дверях:
— И еще, мэтр…
Тот моментально обернулся с поклоном:
— Ваше высочество?..
— Чтобы все девки хорошо отмылись, до того как придут сюда. Вонь нюхать нам надоело еще в пути.
— Как прикажете, ваше высочество. Как прикажете. Не беспокойтесь, отполируем со щелоком. Со всем тщанием. — По его виду показалось, что драить проституток для нас он будет самолично.
Все-таки нет во мне ничего японского. Лежать в ванне мне намного приятнее, чем сидеть в бочке. Прям как дома, разве что не хватает сигаретки. Вина мне уже принесли. Точнее, хорошо выдержанного грушевого сидра, который тут за вино не считается. Принесла молодая, не старше тридцати, служанка, которая нисколько не смутилась моего нагого тела, но и не заигрывала сексуально, вопреки моим ожиданиям, навеянным альтисторической литературой пополам с фэнтези. Поставила все на столик рядом с ванной, налила сидра из кувшина в серебряный кубок и, осведомившись, не нужно ли мне чего-нибудь еще, неторопливо удалилась. Даже задницей не вертела.
Отпил я из кубка и понял, что это есть гут. Еще Суворов, который Александр Васильевич, генералиссимус, граф Рымникский и князь Италийский, сказал: «После бани — штаны продай, а выпей». Хотя с большим удовольствием я употребил бы сейчас водки, на край — крепкого кальвадоса, но его пока тут не делают. И делать не будут лет так сто еще. Большое упущение для нормандцев. Теперь кальвадос производить будут баски. Сидр ведь они уже делают. На этой мысли я плотоядно осклабился — как же: нашел еще один экспортный товар для своего королевства, или как тут говорят — ренио. Особенно ценный товар для моряков дальнего плавания. Хорошее такое импортозамещение для еще не придуманного рома, если не заморачиваться долгой выдержкой. Все равно коньяк не переплюнуть. Ну так «басконьяк» будет не хуже для моей казны, раз уж в современной мне Франции кальвадоса выпивают в разы больше коньяка.
Одевшись в чистое, я дал партийное задание Микалу: дочиста отмыть Филиппа, который растерянно стоял рядом и со страхом ждал помывки как экзекуции, и прошел в свою комнату отдыхать до обеда, который тут подают в нормальный русский ужин.
«Все же повезло нам с отелем, надо признаться, хотя и случайно все вышло, прям «рояль в кустах»» — размышлял я, растянувшись на прохладных льняных простынях. Послали матросика за телегой, чтобы барахло наше отвезти — не оскорблять же боевых коней поклажей на виду третьего сословия. А тот на бегу наткнулся на ослика нашего гостеприимного хозяина.
В итоге прибыли на пристань они оба, сидя в повозке и нещадно погоняя осла. Успели к нам сразу же за таможенниками, которые брали с барки побережное.
Матрос не удержался сразу рассказать отельеру о двух принцах со свитой, которым надо найти приличный постоялый двор. Тут уж энтузиазм папаши Дюрана просто зашкалил. А я потерял возможность путешествовать инкогнито. Но все равно хорошо. Палуба барки успела надоесть. А тут я развалился как белый человек…
И уснул.

Вечером в разгар «дыма коромыслом», когда я, стащив с трех девиц юбки, расшнуровав корсеты и вытащив наружу сиськи, заставил их танцевать на столе «Крейзи Хорс», потому как не смог им доходчиво объяснить, что такое канкан, приперся какой-то юный хмырь в белом жакете с черными «горностаями» на груди и стал требовать наваррцев.
Уронив челюсть, этот дамуазо ошарашенно разглядывал развернувшееся на столе действо. А посмотреть там было на что, даже для моего современника, избалованного интернетом.
Дамуазо, отметя все его возражения, тут же накатили «штрафную»: не «кубок большого орла», конечно, на что-то вполовину того. Пусть скажет спасибо, что не водки, как завещал нам царственный алкоголик.
Затем еще, «по наваррскому обычаю»: между первой и второй — промежуток небольшой. Сами понимаете…
Потом перешли на: «Ты меня уважаешь?..»
Дальше просто положили этого дамуазо под стол, чтобы никому не мешал оттягиваться разнузданностью. Потому как «если пьянка мешает работе — бросай работу».
Веселые девки, числом с чертову дюжину, оказались как на подбор не младше пятнадцати и не старше двадцатника, на мордочки симпатичные и малой общей потасканности. В меру разбитные. Вином вусмерть не упивались. Украшением стола работали на «хорошо» и «отлично». Проститутским млядством креативного класса третьего тысячелетия от них и не пахло. В то же время психику имели пластичную и новизны не чурались.
Еще бы — за такие деньги! За эти деньги они даже помылись!
Смотрящей «мамке» их было уже за тридцать, но все еще она хороша была собой, стервь. Выглядела лучше половины своих подопечных. Ее почти сразу утащил сержант куда-то на двор, и мы ее больше не видели.
Потом выяснилось, что сержант на конюшне ее вовсю пользовал сам и дал попользоваться по очереди караульному копью, которое охраняло нашу разнузданность. Но только тем, кто с поста сменился. Так она потом эту конюшню покидать не хотела. Все ждала смены караула.
Соответственно научили девок хором петь: «Все могут короли…»
Потом я запустил в массы «Барона Жермона» с минимальной переделкой «Паук Луи уехал на войну…», а все остальное оставил как есть.
И орали все самозабвенно припев, периодически ухохатываясь, что мужчины, что женщины.

Маркиз Парис, виконт Леон,
сэр Джон, британский пэр,
и конюх Пьер.

Потом мой шут, пьяненько улыбаясь, сказал, что с точки зрения классического стихосложения тут все неправильно, но менять ничего не нужно. Ибо гениально!
А еще через некоторое время, подхватив приглянувшуюся блондинку, я покинул этот вертеп и забурился с девицей в свою спальню — сбрасывать «дурную кровь» и утолять взбушевавшийся спермотоксикоз.
Хорошо оттянулся. В полный рост.

Проснулся с рассветом без похмелья и с прекрасным настроением.
Хорошо быть молодым!
Девчонка совсем голенькая спала на животе, веером раскинув на полкровати длинные золотистые волосы и поджав одну ногу. Но мне это спать не мешало — сексодром был знатный. В ширину как бы не больше, чем в длину. А новые тюфяки из конского волоса — хай-тек по местным временам.
Я не стал будить случайную подругу. Наработалась девочка. Всю ночь под моим руководством «Камасутру» изучала. Сначала отбрыкивалась, типа: грех это, такое вытворять — дьявола тешить, но потом, когда поняла, какое ей выпало нехилое повышение квалификации в профессии, — только давай. Показывай, как еще можно. А вот что вся эта насладительная акробатика пришла из Индии, до нее доходило с трудом. Она про Индию совсем ничего не знала, да и знать не хотела. Для нее и Наварра-то — как на другой планете. Типичная «курочка». Такие любят только себя и деньги. Но в бывшем сосредоточии своей девичьей чести прятала талант, а это в ее профессии главное.
Вышел в харчевню. На кухне служанка, которая приносила мне вчера в ванную сидр, разжигала плиту, возясь с лучиной. Пара девчонок-подростков толклись рядом — у нее на подхвате.
Увидев меня, вскочили и поклонились.
— Что желает ваше высочество?
Заказал себе хлеб со сливочным маслом, твердый сыр, кофе и яичницу с беконом. Уточнил: жареную, с «глазами». А то еще сделают пашот, а я его не люблю.
«Сарацинская зараза» в заведении нашлась, но подали они ее с молоком. Латте так латте, не стал я привередничать. Может, они нормально черный кофе варить не умеют. Не на себе же проверять?
Заодно приказал найти Микала, разбудить и ко мне доставить.
К моменту подачи на стол яичницы ввалился в помещение здоровый детина с мешком на плече — посыльный от булочника, со свежим хлебом. Серым, ноздреватым и очень вкусным, слегка пахнущим тмином, еще хранящим тепло печи, в которой его выпекали.
Очень меня удивило то, что кофе подали в натуральной пиале. Самой настоящей среднеазиатской обливной пиале, разве что без орнамента. Никогда бы не подумал, что это французская национальная чашка.
Девочка — служанка или даже дочь хозяина, — не понять так сразу, привела злющего, наспех одетого Микала, который ввалился в харчевню с гневным возгласом:
— Какого верченого хрена меня тут с бабы снимают? Кому в задницу грязный вертел вставить… — И мигом осекся, увидев одного меня за столом. — Сир? — изобразил поклон враз сократившийся раб.
— Кофе с утра пьешь? — спросил я вместо приветствия, пропуская ругань раба мимо ушей: если бы меня с утра пораньше с бабы сняли, я бы еще и не так ругался.
— Если прикажете, сир — выпью, — ответил тот.
— Вот и хорошо, — улыбнулся я: забавно все же выглядел Микал. — Найди мне пару толковых стрелков в сопровождение, завтракайте и седлайте коней — в город поедем.
— Под вас, сир, седлать камаргу? — осведомился мой конфидент.
— Нет, андалузца. Вид у нас должен быть представительный. Понял?
Выходя во двор, заметил, что дамуазо, пришедший вчера грязно домогаться наваррцев, так и валяется под столом лицом вниз, раскинув в стороны длинные носки своих туфель, для удобства хождения подвязанные цепочками под коленями. На деревянных подошвах хорошо были различимы фигурные железные набойки. Шоссы на нем были черные, а жакет — белый. Валялся и не подавал никаких признаков жизни.
«Опоили насмерть пацана», — покачал я головой и вернулся в зал. Наклонился под стол, потрогал двумя пальцами сонную артерию на шее парня: ничего, живой, только все еще сильно пьяный.
Наказал служанкам его не трогать и дать самому проспаться, сколько захочет. А на их робкие возражения дал четкую инструкцию:
— Да, прямо тут — под столом. А как проснется — опохмелить его за наш счет, накормить завтраком и отправить обратно.
Мой вороной андалузец, похоже, от меня успел отвыкнуть за время речного сплава, или взревновал, что я в Боже на камарге катался. По крайней мере, попытался воспротивиться моему нахождению сверху. Пришлось отдать инициативу телу, и оно, без помощи моих мозгов, быстро привело коня в надлежащее состояние, хоть и несколько жестоко. Я бы так не смог. Жалко коняшку. Видно, это мое внутреннее состояние жеребец и почувствовал, прежде чем стал «быковать».
Успокоив коня, осмотрел я двор гостиницы и почувствовал, что чего-то не хватает в пейзаже.
— А где семья Штриттматеров? — спросил я у Микала, который как раз уселся в седло. — Я их за столом не видел.
— Вон в том белом сарайчике с синей дверью, справа от конюшни, всем семейством они и проживают, сир.
— Не слишком ли — их так гнобить? Все же Уве для меня — ценный мастер.
— Не слишком, сир. Там даже пол дощатый. А погоды стоят теплые. Да и зачем нам его дети в харчевне во время вчерашнего блудодействия?
— Тоже верно, — согласился я с ним и скомандовал остающимся: — Ворота настежь!
Легкой рысью мы быстро добрались вдоль рва до городских ворот. Что там скакать-то? Полкилометра всего от постоялого двора.
Одет я был нарядно, в наваррских цветах, разве только страусячьего пера не хватало на берете. На поясе узкий меч и понтовый кортик в золоте. За спину я еще засунул трофейный клевец, а то жалко такую тонкую ювелирную работу на кинжале использовать как дагу. Подсумок типа калиты также нашел свое место на поясе. Через плечо на перевязи — трофейная лядунка с тридцатью сферическими пулями для аркебуза, где также нашел свое нетрадиционное место и кошель с золотом. Сам же трофейный аркебуз в замшевом чехле висел у седла. Так что я «вооружен и очень опасен».
Микал на караковом жеребце восседал также в цветах Наварры и в своем неизменном бургундском колпаке. Только на сей раз вместо свинокола у него на бедре болтается богатый палаш шотландского барона — я разрешил. Палаш — не меч формально, а любое усиление бойца есть гут. За спиной у него немецкой работы дага с витой стальной гардой. Он ее вчера на рынке за ползолотого купил, пока я спал; впрочем, и слегка ношенные щегольские красные ботфорты он там же приобрел. В таком виде он очень смахивал на киношного палача, только маски на глаза не хватало. Из общего вида выбивалась только его тощая, неопределенного цвета тряпочная сумка на лямке, похожая на противогазную.
Стрелки за нами ехали на рыжих жеребцах, одетые в цвета Фуа. На поясах у них висели страхолюдные тесаки. В руках короткие копья с длинными и широкими обоюдоострыми наконечниками, очень похожие на русские рогатины. Такими штуками можно не только колоть, но и вполне удачно рубить, особенно с седла. Древки у этих рогатин были сделаны овальными, так что режущую кромку железка всадник определял не глядя, рукой.
Все мои кнехты подвесили на седла арбалеты и тулы с тремя десятками болтов в каждом. На всякий случай. Мало ли… Местная жизнь меня уже приучила внимательно относиться к собственной безопасности. А девяносто выстрелов — это солидный аргумент.
В городских воротах с нашей кавалькады не только денег не спросили, но даже никто не останавливал. Вопросов тоже не задавали. Мне показалось, что эти стражники, одетые в длинные белые жаки, из-под которых выглядывали кожаные наголенники со стальными наколенниками, в плоских шапелях на головах и с длинными копьями в руках, от нас несколько нарочито отводили взгляды. Странно, вообще-то во все времена в таких местах служит народ наглый и задиристый, чувствующий за собой немалую силу и защиту и от того борзый без меры.
Проехали воротным туннелем и практически тут же уткнулись носом в трехэтажный каменный дом, у которого на первом этаже не было совсем окон. А окна второго этажа напоминали больше бойницы, нежели проемы для инсоляции помещений. Дорога перед этим длинным домом раздваивалась, и мы пошли налево. И даже не потому, что мы настоящие мужики, просто тут такие правила дорожного движения. Кто въезжает — тому налево, а справа идут те, кто из города выезжает. А стражники в воротах работают гиббонами-орудовцами, не стесняясь на третьем сословии пробовать крепость древков своих копий.
Очень хитрая такая фортификация в Нанте. Если враг взломает ворота, то упрется в этот длинный дом, больше похожий на крепость. Тут ему придется разделиться и обходить это строение вдоль городских стен, и в торце там также стоят такие же трехэтажные дома, вплотную к стене, а улица снова изгибается под прямым углом. Навали две баррикады — и ворвавшийся враг оказывается между стен и домов в Т-образной ловушке. Хоть стреляй в него, хоть кипятком поливай. Хуже, когда поливать будут кипящим маслом или смолой. И деться некуда, вокруг стены, а сзади свои же напирают.
Улочка за углом, на котором бы я поставил гипотетическую баррикаду, уходила в глубь города совсем без переулков. И через сотню метров она плавно сужалась, образуя этакое «бутылочное горлышко». Вот и место для второй баррикады, подумал я. Очень разумно. Нападающие будут друг другу мешать в давке, и обороняющих баррикаду бойцов требуется одновременно меньше. Так что они могут ее держать посменно, отдыхая, чего не могут себе позволить нападающие. Грамотный инженер проектировал этот квартал.
Продвижению нашему в городе никто не мешал. Наоборот, горожане старались быстрее убраться и не заступать нам дорогу. Одностороннее движение все же имеет свое преимущество.
Сусаниным работал Микал, который вел нас уже знакомой ему дорогой на рынок.
Город оставлял впечатление светлого, несмотря на неширокие улицы. Дома были беленые, а крыши черные — черепица тут не терракотовая, а из природного сланца. Этажа три-четыре. Редко когда два. Одноэтажных домов вообще не видел, если не считать церквей. Ставни и двери крашены повсеместно в насыщенный синий цвет.
Некоторые переулки действительно размечали по «копью, положенному поперек седла». Вот только на них уже образовалось движение в обе стороны. Впрочем, встречные верховые дворяне письками с нами не мерились и добровольно прижимались к стенам, пропуская. Нюх у них, что ли, на титулы? Я же без короны катаюсь. Мне раньше казалось, что средневековый народ, бла-а-ародный, агрессивней был. С амбициями, типа «ндраву моему не перечь», машину мою не подрезай…
Кстати, я ожидал и большей грязи на улицах, которые мы проезжали. Однако все было замощено круглым булыжником с наклоном к оси полотна — ливневая канализация, как пишут в наших монографиях. Как в Германии, мешочки под хвосты лошадям тут не надевали, но пару раз встречались ручные тележки сборщиков навоза с улиц. Огородники, наверное. Помню, в нашем дачном кооперативе именно конский навоз очень ценился «отдыхающими» на грядках. И действительно, зачем разбрасываться ценным удобрением в эпоху господства «навозного животноводства», где мясо и молоко — продукт побочный…
Рыночная площадь открылась совершенно неожиданно. Нет тут прямых улиц, все кривоколенные. Наверное, такие оборонять легче? Потому что в остальных случаях на таких магистралях все дается труднее.
Большая площадь вся была заставлена рядами торговых лавок, закрытых от солнца парусиной. В дальней от нас стороне высилась громада недостроенного собора, уже возведенная метров на восемь в высоту. Но нам туда пока было не надо. Организацию благодарственного молебна мы возложили на дона Саншо. А вот этот синий навес по левую сторону, под которым стояла банко менялы, нужен был мне в первую очередь.
На скамеечке под навесом, слегка раскачиваясь, глядя в пространство и беззвучно шевеля губами, сидел похожий на попугая-хохлача типичный еврей с седыми, аккуратно завитыми пейсами, крючковатым носом, круглыми пронзительно-грустными глазами-маслинами и длинной узкой бородой а-ля Хоттабыч. В черной бархатной ермолке и неопределенного фасона когда-то черном халате. Совсем без охраны, на удивление. Все же тут деньги должны быть в солидных для грабителей количествах…
Мы с Микалом перед лавкой спешились, передав поводья стрелкам.
— Что желает ваше высочество от старого еврея? — спросил меняла на языке франков, вставая и низко кланяясь.
— Разве вы меня знаете? — ответил я вопросом на вопрос, поправляя ножны меча.
— Весь город знает, что к нашей дюшесе приехал племянник принц, который без пяти минут рей Наварры. Могучий молодой красавец, который снимает на ночь сразу полтора десятка лучших в городе жриц любви и извращенно заставляет их мыться. — Легкая улыбка скользнула по его пухлым губам. — Так чем вам, ваше высочество, может быть полезен старый Ёся?
Нет, это уже стало напрягать: все вокруг про мою родню всё знают, кроме меня, что характерно — самого заинтересованного в этих сведениях. Микалу ухо выверну в перпендикулярную плоскость за эту вдруг нарисовавшуюся «тетю».
— Я хочу поменять золото на серебро, почтенный Иосиф. Это возможно?
— Почему нет? Вы таки обратились по нужному адресу. Давайте пройдемте в лавку, не всему же базару светить золото. Этот металл любит тишину и полумрак.
Меняла снова поклонился, достаточно низко, в пояс, и пригласил нас жестом проследовать внутрь лавки, из которой по жесту менялы выскочил громадный детина в кожаной кирасе. На голове его красовалась мисюрка с арабской вязью по золоченому ободу без бармицы, больше похожая на железную тюбетейку, из-под которой вырывались на свободу непокорные черные кудри. Детина был одаренно толстогуб и очень носат, похож больше на армянина, чем на еврея, но пейсы говорили обратное. В руках он держал увесистую дубинку, окованную тремя медными кольцами, а на поясе висел короткий широкий меч, похожий на римский гладиус. Ага… Вот и охрана. Бейтар, епрть. Хорошо хоть кланяется без зырканья исподлобья.
В лавке менялы, под низким дощатым потолком с застарелой паутиной по углам, действительно царил полумрак. Посередине стоял небольшой квадратный столик со столешницей из цельной доски. И два табурета под ним. В углу — большой плоский сундук. На нем — маленький сундучок с полукруглой крышкой. На сундучке — большая плоская шкатулка. На противоположной от двери стене висел простенький гобелен, изображающий скромно полураздетую Юдифь, держащую за волосы голову Олоферна. А что? Оригинально. Сюжет и для хозяина символический, и церковь никак не придерется — так как сюжет БИБЛЕЙСКИЙ. За гобеленом, возможно, была еще одна дверь. Не для всех. В целом обстановка свою функцию выполняла — производила впечатление честной бедности.
Меняла подождал, пока я сяду. После чего заявил, оставшись стоять:
— Обычно я беру за обмен восемь долей из ста. Вас устраивают такие условия, ваше высочество? — и снова поклонился.
Я кивнул:
— Вполне. Хотя не скрою, что хотелось бы меньше платить за обмен.
— Это общее положение вещей в этой стране, — уверенно сказал меняла, как объявил «Сталинград» в преферансе.
— Понятно, — хмыкнул я, — и тут картельный сговор.
После меняла разложил на столе кусок зеленого сукна, на который я выложил из кошелька трофейное золото — четыре золотых франка. Пояснил:
— Два мне поменять на оболы. И эти два целиком — на денье.
— Куда вам так много разменной монеты? — поднял меняла седую бровь.
— С девочками рассчитаться, — усмехнулся я, возвращая ему подколку про мои банно-половые извращения, — за помывку.
Меняла никак не отреагировал на мою подколку. Снял с шеи маленький ключик на витой золотой цепочке и отпер им шкатулку; протащив монеты пальцами по сукну, собрал их, аккуратно уложил в шкатулку и запер ее. В общем, священнодействовал.
Оценив манипуляции менялы с деньгами, я заподозрил, что через определенное время он сожжет в жаровне эту суконку и получит, таким образом, несколько граммов золота, оставившего свои частички на этой ткани. Для серебра у него наверняка другая суконка есть. Высокие банковские технологии Средневековья.
Тем временем меняла повесил ключ обратно на шею, с которой снял другой ключ — побольше, на цепочке из серебра. Этим ключом он отпер сундучок, на котором стояла шкатулка. Забавно, но шкатулка была закреплена на крышке сундучка и откинулась вместе с ней. Отсюда Иосиф вынул три кожаных мешочка вполне приличных размеров, на поясе такие не поносишь.
— Здесь, — положил он руку на два мешочка сразу, — тысяча оболов, по пятьсот монет в одной таре. А в этой мошне, — он переложил руку на оставшийся мешок, — четыре сотни денье, откуда я еще заберу шестнадцать денье своей доли. Прошу, пересчитайте.
— Да я вам верю, — пожал я плечами.
— Напрасно, ваше высочество, — вздохнул меняла и осуждающе помотал головой. — В вопросах денег никому нельзя верить, в том числе и самому себе. Деньги счет любят. У того, кто их не считает, они не задерживаются.
Я кивнул Микалу, и тот борзо посчитал серебряные монеты, выкладывая их на столе стопками по десяткам, надкусывая по одной монете с каждой стопки — фальшак искал, не иначе. В конце подсчета он ссыпал монеты в мешки и отдельно выложил шестнадцать денье четырьмя рядами и отодвинул их меняле.
Под серебро меняла отчего-то не стал стелить ткани. А смахнув свою долю, он стал неожиданно хвалить моего раба.
— Очень способный молодой человек. Он служит у вас, ваше высочество, по казначейству?
— Да нет, — ответил я с некоторой ленцой, — так, принеси, подай, пошел вон…
— Если вы его выгоните, то я его с удовольствием возьму к себе на службу. С хорошим жалованьем.
— Не дождетесь, — подал голос Микал и перекрестился, — не за что меня будет выгонять, чтобы я жидам служил, спаси и помилуй от этого святой Фермин.
Увидев, что Микал собирается укладывать мешки с деньгами в свою ветхую сумку, Иосиф только всплеснул руками.
— Ну вот, ваше высочество, перехвалил я вашего мальца, — поклонился он мне и тут же перекинулся ругать Микала: — Кто же так деньги носит, орясина? Они же твою ветхую сумку по дороге порвут. Все же четыре фунта серебра — это тебе не сухая хлебная корка!
Меняла пошарил за сундуком и выудил оттуда практически инкассаторскую сумку, только из толстой кожи, с широкой наплечной лямкой. С хитрым замком. Всего лишь система кожаных петель, в которые вставляется палка, и все зашнуровывается, но на торцах петель, оправленных в медные кольца, можно на палку со шнуром залить воск и поставить печати. И никаких ключей не нужно. Вскрыть такую сумку, не повредив печатей, нереально. Отобрать можно, а вот втихую ополовинить никому не удастся. Получатель же сам сломает печать. Нечто подобное делали и у нас в средневековом Новгороде для княжеских гонцов.
— Держи, schlemazl, — меняла протянул эту сумку Микалу, — и помни доброту старого Ёси.
— Погоди укладывать, — остановил я раба.
Вскрыв один из кошелей, я переложил горсть оболов себе в калиту.
— Теперь упаковывай.
И повернувшись к меняле, спросил:
— Найдется у вас палочка воска?
Получив испрашиваемое, я замазал торцы замка толстым слоем и опечатал воск своим перстнем.
Когда серебро было убрано, я спросил менялу о главном:
— Вы даете ссуды? Мне нужно немного — всего пару тысяч флоринов.
Даже не моргнув от названной суммы, меняла тут же сознался:
— Да. Ссуды мы даем под двойной залог недвижимости.
— А под вексель?
— Нет. Даже под ваш вексель, ваше высочество. Слишком велики риски. Даже если за вас поручится ваша царственная тетушка. А уж тем более, после такого пожара вы вряд ли где, ваше высочество, найдете кредит на обычных условиях.
— Микал, выйди, — приказал я.
Когда в каморке мы остались одни, я спросил:
— Вы покупаете интересные для вас сведения?
— Смотря какие. Но даже если это очень вкусные сведения, то у меня нет двух тысяч флоринов прямо сейчас. Я бедный меняла, а не ломбардский банкир, кредитующий монархов.
«Ну нет так нет, — подумал я, — информацию о начале сплошной кастильской инквизиции я могу продать и дома. Своим евреям».
— А не подскажете ли мне, уважаемый Иосиф, банкира в городе, который бы мог ссудить мне такую сумму?
— Почему бы не дать совета хорошему человеку, ваше высочество? Извольте. За строящимся собором на улице Ювелиров. Четвертый дом слева по ходу отсюда, трехэтажный, снял на долгий срок баварский банкир, который вкладывает деньги в морскую торговлю с Востоком, переправляя товар отсюда в Бургундию и еще дальше — в Империю, где их торговый дом — поставщик двора императора Римского. У этого купца большие связи, и сарацины часто ему сами привозят сюда товар. Вы видели всю из себя раззолоченную, красного дерева галеру на реке с тремя большими фонарями на корме?
— Не обратил внимания. Все вчера так сильно дымило…
— На ней сарацины привезли для баварца белых арабских меринов по заказу дюка нашего Франциска.
— Сарацины? — Тут бровь пришлось поднимать уже мне.
Интересно. Во всех учебниках с арабами у Европы в эти века постоянная война. И если не Крестовый поход, то Реконкиста. Разве что только Генуя и Венеция с ними торговали, вперемежку с войной же.
— У них есть охранная грамота от дюка, — подмигнул мне меняла, — и право в наших водах ходить под бретонским флагом.
— Как же зовут этого достойного господина, который ведет торговлю с принцами и самим императором?
— Вельзер, ваше высочество. Иммануил Вельзер. Агент банковского дома из Аусбурга.
— Богатый дом?
— Очень богатый, — меняла даже глаза завел под брови и для убедительности развел руками, — два года назад они предложили римскому императору бочку флоринов за дворянский титул для семьи, только император на это не согласился.
— Бочку? — удивился я, прикидывая, сколько в стандартную сорокаведерную бочку можно уместить золотых монет. — Сто тысяч флоринов? Или больше?
— Сто тридцать тысяч триста шестнадцать монет, ваше высочество, — выдал меняла точную цифру. — К тому же он берет только четверть годовой лихвы с долга, а любой еврей вряд ли даст вам кредит на условиях меньше чем сорок долей со ста в год. Поэтому и говорят, что если вам отказали в займе христиане, то еврей тут как тут. Но это не так. Без надежного залога еврей не работает даже за большой гешефт. А Вельзеры и Фуггеры берут у императора в обеспечение долга такие ненадежные залоги, как серебряные рудники.
— Интересные сведения, — не удержался я от реплики, хотя подмывало спросить, чем же так ненадежны серебряные рудники как залог.
Тут же прикусил язык, но слова уже вылетели. Блин горелый, этот пацанчик и сюда, в мою, казалось бы, безраздельную епархию добрался со своими торопыжными гормонами.
Меняла с достоинством поклонился, медленно выпрямился и спросил с некоторой торжественностью:
— Стоят эти сведения двух тысяч флоринов, ваше высочество?
Ага, хитрый аид уже унюхал свою выгоду и запустил намек на мое первое деловое предложение.
— Стоят, — ответил я утвердительно и совершенно серьезно. — Равнозначный обмен.
— На что? — Меняла был весь внимание.
— Папа подписал буллу Томасу Торквемаде, духовнику кастильской рениа, об особых условиях инквизиции в Кастилии. Евреев изгонят с Пиренеев, а тех, кто из них уже крестился, будут долго преследовать: не совершают ли они еврейские обряды тайком. За малейшие подозрения маранов будут пытать, а потом сжигать на площадях.
— Бог не попустит такого, ваше высочество, — убежденно произнес старик.
— Уже попустил. На очереди Арагон и Португалия.
— И что же делать этим несчастным, чтобы спастись? — В глазах менялы появилась неподдельная озабоченность.
— Покинуть Кастилию самим, пока Торквемада не развернулся в полную силу. Пока они смогут спокойно, а не за бесценок, продать свои дома и уйти со всем скарбом. Можно и ко мне в Байону или Фуа, как это уже сделали ваши одноверцы из Прованса. Будете вести себя как гости, а не как хозяева, — с басками уживетесь. Они пока веротерпимы. А для бытовой ненависти у них есть каготы. Деловой активности в ближайшие годы в моих землях будет много. Своих капиталов нам на все не хватит.
— Но инквизиция будет и у вас такая же, я так понимаю?
— Пока мой дядя — кардинал примас церкви в Наварре, кастильской инквизиции у меня не будет. Но сами понимаете, болтать на площадях об этом не стоит. Навредите только сами себе.

На площади у входа в меняльную лавку Микал, оглаживая вороного, уже теребил мое стремя, готовясь его поддержать. Он пытался поначалу на самом деле играть роль живой ступеньки, становясь на четвереньки, только мне это претило, отдавало дешевым голливудским Востоком. Сошлись на том, что он руками поддерживает мне стремя, когда я сажусь в седло, становясь, таким образом, фактически королевским стремянным. Чую, по этому поводу еще буча будет в Наварре. Стремянной — это все же придворная должность для нобилитета.
«А шли бы они все лесом… Надо будет — в рыцари раба посвящу. И идальгию дам с короной сеньора. И щит раскрашу». — С этой злорадной мыслью я взобрался на спину своего вороного андалузца.
Микал, перекинув сумку с деньгами на грудь, также оседлал своего каракового жеребца. И наша кавалькада шагом поехала в обход торговой площади по часовой стрелке, раздвигая конями небольшую толпу, собравшуюся оценивать наших лошадей. Будто бы мы их как конские барышники на продажу выставили. Пришлось вперед выдвигать стрелка, который не задумался над тем, надо или не надо пускать в дело древко своей рогатины. Только тогда и удалось вырваться из этого тесного плена.
Хотелось, конечно, пройтись по рынку, присмотреть себе что-либо полезное в быту, да и просто поглазеть, но с такими деньгами лучше этого не делать. Двух охранников в такой толпе может оказаться недостаточно.
Остановились на площади только у лавки оружейника, что находилась на первом этаже каменного дома около собора. Там я подобрал себе простую по дизайну итальянскую дагу за двадцать денье. Может, и не такую понтовую, как у моего раба, зато простая пластинчатая гарда хорошо защищала руку. А толстое трехгранное лезвие надежнее будет принимать на себя удар меча противника, чем плоское. Для вражеского же клинка у этого кинжала для левой руки и ловушка была предусмотрена в виде загибающихся вперед усов крестовины.
Еще не удержался и там же купил себе богато украшенный пистолет с колесцовым замком. Явно восточной работы. По крайней мере, этот характерный декор с яшмой и бирюзой в серебре у нас в музее проходил как «турецкий». Калибром где-то миллиметров шестнадцать-семнадцать. С большим «яблоком» на конце рукояти, которое можно использовать как дубинку, благо ствол граненый крепкий и длинный, сантиметров тридцати. Вдогонку мне впарили длинный ключ к замку пистолета.
И еще пулелейку.
Мерку для пороха.
Пороховницу из бычьего рога в серебряной отделке.
Маленькую пороховую натруску из кожи с серебром.
Лядунку с перевязью.
Фунт свинца и десяток готовых пуль.
Войлочные пыжи.
Складной шомпол.
Мешочек кристаллов пирита для замка.
Щетку-ершик для чистки ствола.
И вощеную коробку пороха в запас.
Поясную сумку тисненой кожи для всех этих причиндалов.
В добавку — ольстер, седельную кобуру, потому что такой аппарат носить за поясом явно проблематично, разве что, как турку, обматывать талию целой штукой шелка.
Несмотря на то, что пришлось за всю эту амуницию выложить целых полтора золотых, я был доволен. Все же это привычное мне оружие. Огнестрельное. Я бы даже сказал — крупнокалиберное. Неоднократно проверено в деле музейщиками в разных городах. С моим участием. По пьяни, естественно. Да и киношных мастеров сколько раз консультировать приходилось, и по изготовлению таких кунштюков, и по их применению. Богатая у меня в этом практика для человека рубежа миллениума.
Грех жаловаться, качественные мне достались ништяки, потому как надуть старого музейщика тут еще спецы не выросли. От такого осознания настроение поднялось на несколько градусов.
Кстати, больше никакого огнестрела в лавке не было, даже примитивного, типа ручниц. Как приняли всей кучей на комиссию — так, видно, мне все и продали комплектом.
А вот за арбалет типа аркебуз, такой же, что мне достался от шотландского барона, тут запрашивали все три золотых экю. За самый дешевый, без художественной отделки драгоценными металлами. Даже простой боевой арбалет был дороже этого роскошного пистолета, что стало для меня новостью. Век живи — век учись, все равно помрешь неучем.

Глава 10
РАЗВОДКА КРОЛИКОВ

На улице Ювелиров, довольно свободной от публики, я знаком приказал Микалу приблизиться и ехать рядом. Оглянулся, понял, что стрелки тихий говор не услышат, и прошипел со злобой в голосе:
— Что же ты, паскуда, не предупредил меня о том, что местная дюшеса — мне тетка родная? Почему я это должен узнавать от менялы на рынке, а не от тебя?
— Сир, — Микал выглядел очень виноватым, — сир, я сам этого не знал, ей-богу.
— Ну так чтобы до обеда узнал. Со всей родословной. А то мне, чую, скоро придется в замок визит вежливости делать и оправдываться, почему сразу не зашел. А я про тетку ничего не помню… Ох, грехи наши тяжкие, — простонал я и машинально перекрестился, как правильно тут крестятся. — Кажется, про этот дом говорил меняла…
Дом — трехэтажный, каменный, добротный — настоящая крепость, и в то же время изящный. Сам бы от такого не отказался. На первом этаже окон не было, только дверь. Но зато какая! Дверь дома банкира сделала бы честь небольшому замку. Собранная из толстых дубовых плах, она для прочности была окована толстыми полосами железа. А граненые шляпки кованых гвоздей указывали на то, что стальная арматура есть и на внутренней стороне двери. Не сразу и тараном вышибить, даже если мешать не будут. Ответственно тут подходят к охране и обороне. По-немецки основательно.
Снова спешились с Микалом, оставив стрелков в седлах, и вошли в нишу крыльца.
На двери висел деревянный молоток на цепочке, закрывая собой небольшую медную полосу, отполированную в центре от частых ударов. Микал взялся за молоток и постучал по медяхе. Раздался довольно громкий противный звук.
Некоторое время не было никакой реакции, и Микалу пришлось повторить упражнение с ударным инструментом.
Потом в центре двери открылось окошко сантиметров двадцать на тридцать, оттуда выглянула красная носатая рожа со свинячьими глазками. Этакое резкое несоответствие огромного носа и маленьких гляделок. Просто шарж, а не лицо.
— Кому тут по голове постучать? — рявкнуло это рыло. — Не принимает господин сегодня просителей.
И резко захлопнул эту дверцу для коммуникации.
— Стучи, — сказал я Микалу.
Когда на повторный стук снова открылось окошечко в двери, я резко воткнул два пальца в ноздри этому хаму и рывком прижал его морду к двери. Со стуком лба об дерево.
— Ты, который даже не унтерменш, а дойчешвайнехунд, мухой метнулся к хозяину доложить, что на крыльце стоит инфант Наваррский. Если через минуту дверь не откроется, то быть тебе поротым. Причем пороть тебя будут мои кнехты, что характерно.
Отбарабанив эту тираду на хохдойче, я отпустил этого возомнившего о себе холуя, который тут же убежал, даже не закрыв за собой этот средневековый «глазок».
Ждать пришлось все же больше минуты, но не очень долго. Как раз успел оттереть платком пальцы от противных соплей привратника. Зато встречал меня сам хозяин, рассыпаясь в поклонах мелким бисером.
— Ваш слуга за хамство заслужил плетей, — заявил я банкиру вместо приветствия. — Извольте показать место для экзекуции.
Стрелки как раз привязали коней за вмурованные в стену у двери медные кольца. Один остался охранять наше живое имущество, а Микал со вторым стрелком прошли вместе со мной в прихожую.
— Как прикажете, ваше высочество, — еще раз низко поклонился банкир. — Он сам покажет вашим людям место, где они его будут пороть. А вас я нижайше прошу пройти в мой кабинет, — не распрямляясь, он сделал приглашающий жест в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. — Я счастлив принимать ваше высочество в своих стенах. Для меня это высокая честь.
— Как его пороть, сир? — испросил Микал инструкцию.
— Bez fanatizma.
Но увидев, что меня не понял даже Микал, пояснил по-васконски:
— Оставить живым, но чтобы с его задницы слезла кожа. Чтобы этот случай он запомнил надолго.
Судя по тому, как заблестели глаза у стрелка, это задание ему понравилось.
Похоже, я окончательно вжился в шкуру принца. Ноближ оближ, епрть. Надо соответствовать. Меня бы никто не понял, если бы я попустил такое хамство в отношении себя как наследника королевского престола. Не только не поняли бы, но даже осудили. Хотя, положа руку на сердце, считаю, что этот швайнехунд порку заслужил справедливо.

— Могу ли я осмелиться: угостить ваше высочество вином? — снова рассыпался в акробатических упражнениях банкир, когда мы поднялись в его кабинет.
Внешность баварского банкира была такая средненемецкая, что его вполне можно было принять за славянина. Глаза серые. Морда круглая. Рыжеватые русые волосы он зачесывал на затылок и подвязывал там в косу. Одет богато, даже с претензией. В прорезях бархатных пуфов и рукавов проглядывали парча и шелк. Шоссы шелковые. Все в скромных коричневых цветах бюргера, но это одеяние просто кричало о размере кошелька упакованной в эти тряпки тушки. На груди висела толстая золотая цепь с какой-то медалью, которая смешно раскачивалась, когда этот дойч кланялся.
Кабинет оказался под стать хозяину — пыль в глаза, но пыль золотая. Мебели в небольшой комнате стояло мало, но ценных пород дерева, и вся она покрыта искусной резьбой и блистала обилием позолоты. На мой взгляд, последней чересчур много для изящного вкуса. Портьеры на окнах и дверях — также из дорогой узорчатой ткани винного оттенка, с ламбрекенами, благо высокий потолок позволял такое излишество. Крепления для драпировок устроены из лепного позолоченного багета, похожего на музейные картинные рамы. Венчал все это великолепие шикарный письменный прибор из шести предметов, инкрустированный перламутром, — воистину музейная вещь.
— Могу ли я осмелиться угостить ваше высочество вином или вы желаете перекусить чего-нибудь существеннее?
— Я бы с удовольствием выпил кофе, — ответил я провокацией. — Черного. С двумя кусочками сахара. И сваренного с тремя зернышками кардамона.
— Высокий вкус, — похвалил меня банкир. — Присаживайтесь, ваше высочество, я немедленно распоряжусь насчет кофе и весь к вашим услугам.
И, не оборачиваясь, задом вышел из кабинета.
Я сел в кресло, обтянутое пурпурным шелком, — под стать епископской рясе. Заложил ногу на ногу и продолжил осматривать кабинет.
Удивительное дело, но ничего такого, что бы ярко характеризовало хозяина, вокруг меня не было. Словно все специально подбирали обезличенно. Разве что несколько мрачновато: мебель темная, тряпки фиолетовые. Просто не за что зацепиться, кроме избыточной роскоши. Стал подозревать, что комната, куда меня завели, просто парадная переговорная, а настоящий кабинет хозяина — бэк-офис — находится в другом месте, куда посторонним вход воспрещен. Иначе вряд ли бы меня оставили наедине с важными документами. Не думал, что прогрессивные идеи администрирования имеют такие глубокие корни. Придется составлять личность банкира по натуральному портрету, а это чревато ошибками.
Хм, «павлины, говоришь…»
— Извиняюсь за то, что я заставил вас ждать, но не было заранее обжаренных зерен. Позвольте мне самому поухаживать за вами, ваше высочество. — Банкир принес серебряный поднос, на котором стояла самая настоящая медная турка, исходящая паром, и две фарфоровые китайские чашки на блюдцах. С характерным синим рисунком, который ни с чем не спутаешь. Золотые ложечки. Стопка накрахмаленных салфеток. И еще пара неопознанных мной предметов.
— Сделайте милость, — разрешил я.
Банкир быстро, с изумительным для его профессии искусством официанта, сервировал письменный стол, отодвинув в сторону парадный письменный прибор. В нем, кстати, не было чернил, как и в песочнице песка, — я заглянул, пока ждал кофе.
Банкир выдал мне салфетку для бережения одежды, и расстелил салфетки на столе. Довольно умело размешав кофе в турке, разлил по чашкам.
— Прошу, ваше высочество.
Я попробовал. Неплохо, слабый вкус кардамона чувствовался, но кофе был не сладким.
— Сахара не хватает, — сказал я. — А так — прелестный мокко.
— Простите, мою оплошность, ваше высочество, — банкир подвинул ко мне поднос с цилиндрически серебряным стаканом, на венчике которого был вмят небольшой носик — лабораторная посуда, да и только. — Кускового сахара нет. Есть сок сахарного тростника. Добавьте, сколь вам необходимо, сами. Я боюсь не угодить со своим вкусом. Сам я пью кофе горьким вообще без сладкого. Так он лучше бодрит. А вот в этой емкости — мед. Некоторые любят пить кофе с ним.
— Мед? — удивился я. — Как можно: он же перебивает вкус и аромат самого кофе…
— Как я счастлив, что встретил в вашем лице такого великого знатока этого экзотического в наших краях напитка.
— Ну мы все же ближе живем к Средиземному морю, — ответил я, шифруясь. — А еще совсем недавно сарацины занимали большую часть нашего полуострова. Арагонские мосарабы без кофе свою жизнь сейчас себе уже и не представляют. Вот я вижу — у вас джезва, хоть и правильно выкована из красной меди, но горло у нее недостаточно узкое, и от этого большая часть аромата просто улетучивается в атмосферу.
— А какого размера должно быть правильное горло у этого сосуда, ваше высочество? Вы уж извините, что выспрашиваю у вас такие мелочи, но я очень большой любитель этого напитка. И новый рецепт варки кофе мне просто как маслом по сердцу.
— С большую серебряную монету, не шире. И стенки у джезвы желательно при этом иметь в правильный конус.
Кофе кончился быстро. Жаль. Как домой попал, аж на ностальгию пробило. Но я не стал напрашиваться на вторую порцию. Ручаюсь, мне бы не отказали, но вдруг банкир окажется не столько алчен, как ему положено по роду деятельности, сколько просто скуп. А мне совсем не нужно в предстоящих переговорах его раздражение.
— Ваше высочество, — банкир поставил пустую чашку на блюдце, — если вы пришли ко мне, то у вас наверняка есть проблема, которую только я и могу решить. Излагайте. Я весь к вашим услугам.
Я продумал линию своего поведения, еще пока сидел один в кабинете, ожидая кофе, и не стал просить у банкира денег. Это же для него так тривиально и скучно — все только и делают, что просят у него деньги. Вместо этого я действительно поделился с ним нашей проблемой.
— Понимаете, мэтр Иммануил, у моей свиты — двадцать четыре лошади, а большинство местных кораблей столько голов на борт взять не могут. А нам надо быть в Сантандере желательно вчера.
— Простите, когда? — Глаза банкира округлились.
— Вчера. Это шутка у меня такая.
— Простите, ваше высочество. Немного непривычный для меня юмор, — несколько обескураженно произнес банкир. — Так вся проблема в том, чтобы переправить в Кантабрию две дюжины лошадей разом?
— И всадников вместе с ними, — уточнил я задание.
— И все?
— И все. Только по возможности скорее.
— Думаю, это можно решить, если галера еще не ушла из Нанта.
— Та самая… с тремя большими фонарями на корме? — забросил я крючок.
— Вы ее видели?
— Мельком.
— Но тут есть одна проблема, ваше высочество. Как вы относитесь к сарацинам?
— Я к ним не отношусь, — выпалил по привычке старый прикол.
На этот раз банкир подхалимски мелко рассмеялся.
— У вас действительно специфическое чувство юмора, прекрасный принц.
— Какое уж есть, — пожал я плечами.
А внутри постучал себе по бестолковке, что так и спалиться недолго, не следя за губой.
— Дело в том, ваше высочество, что эта галера принадлежит египетскому капудану Хасану Абдурахману ибн Хаттаби. И она одновременно берет на борт до сорока лошадей. К тому же может плыть в полный штиль. Но есть один щекотливый вопрос…
— Какой?
— Гребцы у него на галере большей частью рабы-христиане из пленных. Гасан может испугаться, что вы, как христианнейший принц, как только подниметесь на его палубу, прикажете их всех отпустить на волю, и он тогда не сможет добраться до дому.
— Меня интересуют в этом разрезе только мои соотечественники. А его, как я понимаю, интересует право бретонского флага, которого он может лишиться, если не отпустит пленных по моему приказу, и в этом случае обидится на него моя тетушка. Так? Я все правильно понимаю?
— Да, ваше высочество. Поэтому он может и не согласиться заранее.
— Ну что ж… — задумался я.
Впрочем, выход из ситуации нашел быстро.
— Мэтр Иммануил, если вы поможете мне разрешить мою проблему, то я попробую реализовать вашу. Вашу даже не проблему, а мечту.
— Мечту? Какую мечту, выше высочество? — Банкир был явно заинтригован.
— Сначала ответьте на один вопрос, мэтр Иммануил: для чего на самом деле вы так стремитесь получить нобилитацию? Для ведения ваших дел во многих землях она будет только мешать, а не помогать.
— Право голубятни, — честно ответил банкир.
Наверное, у меня появилось несколько недоуменное выражение морды лица, раз мэтр поспешил с разъяснениями:
— Голубиная почта, ваше высочество. Это пока самый быстрый способ передачи сообщений. Но это привилегия дворян. В Баварии никто больше не смеет держать голубей. Можно головы лишиться.
— Можно же просто арендовать голубятню у нуждающегося риттера. Разве так не проще? — парировал я неубиваемым аргументом. — И уж точно дешевле выйдет.
— Дешевле, проще, но не лучше, — ответил мэтр Иммануил. — Во-первых, бедного риттера очень легко перекупить. Что и было однажды сделано Фуггерами. Этот риттер просто давал им копировать наши послания и задерживал их передачу на пару-тройку дней.
— Ваши послания не были зашифрованы?
— Ах, ваше высочество, любой шифр можно расшифровать, если на руках будет десяток таких посланий.
— И что стало с этим риттером?
— Его убил другой риттер за оскорбление своего коня. На дуэли. Но это случилось в другом городе. После этого случая мы на семейном совете решили, что иметь свою собственную голубиную почту — это уже деловая необходимость для нас. Особенно после того как очень выгодный заказ ушел из-под нашего носа к Фуггерам и мы понесли немалые убытки.
— Да. Это многое объясняет, — сказал я, — в том числе и цену, которую вы готовы были заплатить за дворянские хартии. Кто владеет информацией, тот владеет миром.
— Вот-вот, ваше высочество, именно так, — поддакнул банкир. — А император этого не понимает.
— Хорошо, — я пристукнул ладонью по столешнице, если вы решите мои проблемы, я решу эту вашу проблему. Это в моей власти.
— Вы сможете сделать то, на что не решился римский император, который крайне нуждался в наших услугах? — обескураженно и недоверчиво произнес банкир.
— Мэтр Иммануил: то, чего не может сделать римский император, за которым внимательно следит весь мир и римский папа, вполне по силам никому не интересному виконту затерянного в горах Беарна.
— Дворянство с гербом? — взял быка за рога банкир, вмиг превратившись в хваткого дельца.
— С гербом и идальгией, — подтвердил я. — Вас же не интересует размер поместья, так? — Банкир кивнул, подтверждая. — Не обязательна полная кабальерия? Нужен только сам факт ее существования? Правда, золотых шпор не обещаю — их надо заслужить на поле боя. Но я надеюсь, что вы вполне удовлетворитесь титулом эскудеро и должностью моего советника по финансам.
— Сколько? — Голос банкира понизился до легкой хрипотцы.
— Цену вы сами назвали императору, — улыбнулся я как можно шире. — Бочка флоринов.
Банкир оттянул ворот своего жакета, словно ему не хватало воздуха. Лицо его раскраснелось; казалось, вот-вот — и этого полнокровного человека обнимет Кондратий, что мне совсем не улыбалось.
— Открыть окно? — участливо спросил я.
— Не надо. Я уже пришел в себя. Но я не смогу до вашего отъезда собрать столько золота, — сокрушенно ответил мэтр.
Или уже почти сьер?
— Мне не нужно золото. Мне нужно серебро, эквивалентное этой сумме в любой монете, только не порченой.
— Его легче собрать, ваше высочество, но это составит большой обоз. Доставить его из Баварии сюда будет небезопасно. Бургундия еще не замирена. По ней до сих пор шастают толпы бывших наемников.
— Мне не нужно столько серебра здесь, в Нанте. Оно мне нужно в Беарне. К декабрю. Но не позже Рождества.
— Очень опасно, ваше высочество, везти такой обоз сушей, тем более что путь будет пролегать через Гельвецию. А там разбойник на разбойнике сидит в каждом ущелье.
— Так наймите охрану из этих же швейцарских разбойников. Я слышал, что они честно соблюдают взятые на себя обязательства, в отличие от германских ландскнехтов. В конце пути они останутся служить мне минимум несколько лет. Деньги на это можете взять из той же бочки, но я надеюсь на ваше благоразумие в тратах.
Видя обескураженность банкира, я добавил:
— Наймите столько алебардистов, спитцеров и арбалетчиков, сколько посчитаете нужным для полноценной охраны этого серебряного обоза. Сотню… две… три… сколько будет нужно. Я дам вам патент моего капитана, и вы сами соберете кампанию. И когда вы доведете этот обоз до Беарна, то я, в ознаменование ваших заслуг перед моей короной, пожалую вам идальгию. По всем правилам и торжественно. А не тишком из-под полы. И тогда ваше отношение к нобилитету будут признавать во всей христианской Европе. И еще лестный для вас момент. В испанской геральдике корона сьера очень похожа на германскую корону фрейгера.
— Не сочтите за лесть, ваше высочество, но я сражен таким мощным умом в столь юном теле.
— Оставьте любую лесть для придворного приема, мэтр. Здесь мы с вами говорим о делах, как деловые люди.
— Вас не осудит ваша родня за то, что дадите дворянство банкиру, практически ростовщику? — выразил Вельзер очередное опасение.
Обжегшись с императором на молоке, банкир со мной дул на воду.
— Это мои проблемы, мэтр. К тому же я дарую идальгию не ростовщику в Нанте, а капитану моей армии в Беарне, который выполнил для меня особо важное и тяжелое задание, с риском для жизни. Тем более что впереди у меня коронация в Наварре и сопутствующая ей раздача пряников. Так что чем быстрее вы доставите мне серебро, тем лучше будет для вас. А также у меня много проектов, на которых ваша родня может если не утроить, то по крайней мере удвоить свой капитал. Но это в будущем. Если вы согласны, то несите писчие принадлежности для составления кондотты. Зачем тянуть время, которого и так мало. Время — деньги: так, кажется, говорят в вашем кругу?

Уехал я от банкира только после полудня, отказавшись от завтрака, но не удержался от того, чтобы выклянчить еще чашечку кофе. Даже спустился с хозяином на кухню, чтобы лично показать мэтру Иммануилу «правило трех закипаний», чем привел последнего в полный восторг.
В итоге, приехав с пустыми руками, я увозил с собой фунт жареных зерен мокко, увесистый кошель с тремя сотнями флоринов задатка нашей сделки «золото в обмен на герб» и сердечное заверение самого банкира, что дело с галерой он разрулит в ближайшее время, к нашему обоюдному удовольствию. А в будущем доставит мне на дом серебряный обоз и не менее трех сотен лучших в мире швейцарских пехотинцев.
Слово сказано.
Император в Вене, хоть и римский, а дурак — бочку золота на крашеную деревяшку не поменял. Но у каждого свои тараканы в голове. Оно и хорошо, теперь эта бочка досталась мне, как и ВАССАЛЬНАЯ ПРИСЯГА банкира, что намного ценнее золота. Мне же все это обойдется в заброшенный хутор, который на бумаге я обзову сеньорией, и затраты на художника, который будет малевать на пергаменте новый дворянский герб. Я его уже придумал: на желтом поле — бочка, лежащая на телеге, влекомой беарнским красным быком. Или просто три красных бочки на желтом поле. Говорил же, что люблю лаконичные гербы. Можно конечно же нарисовать и монеты, только это изображение уже забито флорентийским родом Медичи, который, кстати, тоже из банкиров вырос.
Когда подъезжали к постоялому двору, стал накрапывать мелкий грибной дождик, не заслоняющий солнце, но заставивший нас за городской стеной резко прибавить в аллюре. Просто так мокнуть никому не хотелось.
Осень на носу, господа. Пора с перелетными птицами двигать на юг. В Наварру.
В «Петухе и устрице» дым коромыслом закончился, но разнузданность продолжалась. Девки никуда не ушли и теперь, сидя на коленях у кнехтов, развлекали их хоровым пением заунывных бретонских баллад. Ну да, куда же они уйдут, если вчера мы только задаток «мамке» дали.
Никуда не исчезнувший молодой дамуазо в жакете с «горностаями» при моем появлении в харчевне стряхнул с колен юную прелестницу, выскочил из-за стола, брякнулся передо мной на одно колено и протянул из-за пазухи мятый пергамент.
Это было письмо от «тетушки» — бретонской герцогини, в котором она пеняла «дорогому племяннику» за то, что он предпочел постоялый двор ее гостеприимству в герцогском замке. Ну и далее про то, что я «совсем как не родной» бла-бла-бла-бла… А то не знаем мы этих «родных». Паук мне тоже вроде как родной дядя.
— Как тебя звать, юноша? — спросил я, закончив чтение.
— Конон, ваше высочество, виконт де Поэр, паж ее светлости дюшесы.
— Передай ее светлости, что мы обязательно будем ее гостями, как только приведем себя в порядок. Скажем так… сегодня к ужину. Потом возвращайся — будешь нашим поводырем, а то мы города не знаем.
Отпустив домой дамуазо, впрочем, не дамуазо уже, а целого виконта, я проследовал в свой номер. Сопровождал меня только Микал, нагруженный деньгами и оружием не хуже иного осла.
Сейчас сядем, монеты высыплем, на кучки поделим: куда, кому, за что. Потом и поесть можно будет.
Микал ключом отпер дверь и открыл ее, пропуская меня вперед…
Чезанах?
В номере у окна сидела красивая девушка и что-то вышивала на пяльцах, тихонечко напевая себе под нос. Волосы ее были полностью убраны в некое подобие тюрбана, частично закрывающего уши.
— Мадмуазель… — протянул я, реально не зная, что дальше говорить.
Не поверите, но я несколько растерялся от неожиданности.
Микал со стуком бросил сумки с деньгами и покупками на пол и завел левую руку за спину. Видать, за дагу ухватился.
Девушка встала, сделала классический придворный реверанс и, не вставая из него, произнесла:
— Ваша милость, я так счастлива, что вы пришли. Дело в том, что я проснулась в этом номере запертая, и слава Деве Марии, что мне тут оставили кувшин с водой и ночную вазу.
— И чем вы тут занимались?
— Вышивала платочки для наваррского принца, которого вчера я так и не сподобилась увидеть.
Она протянула мне батистовый платок, на котором в уголке белым шелком был вышит вензель — двойная буква «F» под условной короной. Причем вышиты весьма аккуратно и искусно. Я бы даже сказал — красиво.
М-дя… Совсем плохой стал. Не узнать девицу, которую сам же в прошлую бурную ночь неистово совокуплял, — это что-то… Нормально так, да? Только по голосу и опознал. А тут еще такое… «Была я раньше белошвейкой и вышивала часто гладью…»
— У вас, оказывается, талант, мадемуазель, — оценил я ее работу. — Так почему же вы с таким талантом всего лишь подмастерье цеха блудниц?
— Белошвейка слишком мало зарабатывает для того, чтобы я смогла выкупить свою семью из долгов.
— И сколько стоит в этом городе такой вышитый уголок?
— Обол. Один обол. И это еще дорого. У лучших мастериц. А так — обол за дюжину.
— Сколько вы вышили платков, пока сидели тут в заточении?
— Все, что были тут на полочке, — полдюжины. Нитки с иголкой и складные пяльцы всегда со мной.
Мне были продемонстрированы остальные платки, которые хозяин постоялого двора оставил здесь для моего удобства.
— Как велик долг твоих родителей?
— Ваша милость, мне еще долго его отрабатывать. Не только его, но и лихву.
— Сколько?
Девушка залилась краской и тихо произнесла:
— Пять золотых.
Вынул из лядунки трофейный кошелек и отсыпал оттуда шесть «конных» франков. Вложил монеты в узкую ладошку девушки.
— Наваррский принц оценил твое искусство, и это тебе по золотому за каждый платок. Если быстро пошьешь мне шелковое белье с такими же монограммами, то заработаешь еще. Хоть и не так много, как сейчас. А теперь иди что-нибудь поешь. Вечером скажешь мне, как дела с моим новым бельем.
Закрыл ей ладошку с монетами в кулачок, поцеловал в носик и хлопнул по тугой попке, направляя к двери.
— Так это вы — наваррский принц? — восхищенно спросила девушка, оглядываясь в дверях. Глаза у нее при этом были — как у юной фанатки группы «Иванушки International».
— Это я, — согласился с очевидным, — самый настоящий принц Вианы и Андорры, инфант Наварры.
Девушка еще раз присела в реверансе и вышла.
— Я осмелюсь спросить вас, сир: почему вы так необычайно много заплатили за полдюжины платков? — спросил Микал, когда за девушкой закрылась дверь.
— Я платил не за платки, мой верный Микал. Я сейчас на твоих глазах купил легенду. Легенду о красивом, добром, справедливом и щедром принце. Всего за шесть золотых. Недорого.
Сел за стол, посмотрел на чистую столешницу. Немного помолчал, разгладил скатерть и сказал:
— Закрой дверь, Микал, и неси сюда деньги.
Когда Микал выполнил приказ, я поинтересовался:
— Когда последний раз платили жалованье моим людям?
— Да после того, как сошли с корабля в Руане, сир.
— Сколько прошло времени?
— Ровно месяц, сир.
— Сколько получает конный стрелок в Беарне?
— Денье в день, сир. Сержант — два денье. На войне — в полтора раза больше.
— Итого?
Микал скривился правой стороной верхней губы, задрав глаза под брови. Высчитывает, наверное. Через минуту выдал:
— Одному стрелку — тридцать один денье на всем готовом, шесть стрелков, сир, — сто восемьдесят шесть денье. Вру, сир, пять стрелков — я ведь уже не стрелок. Пять стрелков — это будет сто пятьдесят пять денье. И сержанту шестьдесят два денье. Всего двести семнадцать денье.
— Молодец, — оценил я способности раба к арифметике. — Не зря тебя меняла хвалил. Математикус! Отсчитывай их долю. Половину в денье, половину в оболах. А люди из Фуа на каких условиях служат?
— Шевалье д'Айю, сир, со своими людьми выполняет перед вами свой вассальный долг на собственный кошт. Почти два полных месяца.
— И сколько я ему должен заплатить сверх сорока дней?
— Лично ему — три доли, как кабальеро. А его людям — по одному денье. Итого шестьдесят денье его стрелкам и тридцать денье ему самому. Всего девяносто денье, сир. Выдайте все деньги ему сразу, а он сам разберется в своем копье, кому сколько.
Приготовили на столе две кучки монет, и я накрыл их платками. «Красивый вензель», — снова отметил я работу девушки.
— Зови сержанта первым и скажи, чтобы взял пустой кошелек.
А сам, пока Микал бегает, выложил на подоконник все причиндалы к огнестрелу и сам пистолет.
— Сир, — послышалось за спиной.
Невысокий квадратный сержант, казалось, занял собой все пространство. Не в первый раз я удивляюсь такому эффекту.
— Сержант, тебя-то мне и не хватало. Как идет служба?
— Все согласно положенному распорядку, сир. Два часа как моих людей сменили стрелки сьера Вото. Мои бойцы надеются догнать вас вчерашних в бражничестве и распутстве.
Шутит — значит, настроение хорошее. Кстати, о шутках.
— Что-то я давно не видел своего шута…
— Сьер дю Валлон, сир, сказал, что пройдется по окрестностям, послушает, что говорит народ в городе. Ушел вчера вечером, как только вы уединились, и до сих пор еще не пришел.
— Придет?
— Думаю, придет, сир. Скорее всего, он завис в каком-нибудь кабаке, в городе. Вчера, пока хозяин постоялого двора за девками бегал, он сказал, что прелестницы нынче интересуют его только эстетически. И что его старая харя нам только будет мешать веселиться.
— Эрасун, — наконец-то я вспомнил, как сержанта кличут.
— Слушаю, сир.
— Я тебе денег должен за август.
— Мы все понимаем, сир, что обстоятельства чрезвычайные, и решили, что с жалованьем мы вполне можем подождать до дома.
Вот, блин, чуть слезу не вышибло. Не ожидал я такого отношения, откровенно говоря. К тому, что с задержкой жалованья, идущей сверху, стрелки скрепя сердце согласятся, я внутренне был готов — да и куда они денутся? Сами же домой хотят не меньше нашего. Но вот чтобы самим предложить заплатить им за службу когда-нибудь потом — это для меня, как человека третьего тысячелетия, как-то чересчур. Слишком въелся под кожу принцип — никаких услуг без вознаграждения. Иначе кинут.
— Спасибо, сержант, я тронут такой заботой обо мне с вашей стороны, но в данном случае в этом нет необходимости. Вот ваши деньги, — я снял платок с большей кучки монет. — Ссыпай в свой кошель, и делите там их сами меж собой. Свободен, отдыхайте все.
Когда довольный сержант ушел, я приказал Микалу позвать шевалье. И тот незамедлительно прибыл. Одновременно с вернувшимся посыльным.
— Шевалье.
— Сир, — поклонился дворянин из Фуа в дверях.
— Шевалье, приведите ваше копье в парадный вид. Сегодня вечером вы сопровождаете меня во дворец к моей тетушке — дюшесе. Она родом де Фуа, и ей будет приятно видеть земляков.
— Я помню, что она сестра вашего батюшки, сир. На моих глазах она очень убивалась, когда конт Гастон де Фуа-Грайя погиб на турнире в По. И потом носила весь положенный траур. Даже свадьбу отложила.
А вот это — информация в кассу. Тетушка Маргарита к Валуа отношения не имеет. И это есть гут. А я, оказывается, — Франциск Гастонович. Тоже красиво…
— Шевалье, за сколько дней я вам должен плату за службу?
— За девять дней, сир.
— Тут серебро твоему копью за десять дней. И готовьтесь к ужину в шато бретонского дюка. Пусть все стрелки будут в кольчугах со шлемами, и рогатины не забудут. После Плесси-ле-Тур мы должны быть готовы ко всему. Хоть тут и другая моя родня.
Когда шевалье ушел, я сказал своей «тени»:
— А теперь пошли обедать.
Микалу, Филиппу и де Валлону на это раз денег не обломилось — они еще на барке получили по золотому как мои ближники; это большие деньги тут, оказывается.

Кормили в обед не как вчера — закуской к выпивке, а по-настоящему честной и сытной пищей простых людей. Но одновременно эти блюда сделали бы честь хорошему этническому ресторану, будь они более изящно оформлены и поданы. И в другой посуде. Нет тут пока не только фарфора, но даже фаянса. Полное господство красной глины, хотя и интересной по дизайну.
На первое подали горячий мусс из устриц и креветок с жареной ветчиной и протертыми грибами. Этакий крем-суп. Очень модный в моей России на бизнес-ланч, как теперь стали называть советские комплексные обеды.
К супчику прилагались одновременно гречневые… блины не блины, но что-то на них похожее, свернутое над начинкой конвертиком под названием «галет». Нечто подобное, только более тонко распластанное и без такого разнообразия начинки, делают под названием «кутаб» кавказские татары, которых с советских времен называют азербайджанцами. Мне достался галет сначала с начинкой из морских гребешков со сливками и молодым зеленым луком, потом принесли еще один с начинкой из ветчины, сыра и крутых яиц с тимьяном и лавровым листом. Вот не знал никогда, что в Бретани наша русская гречка — чуть ли не основная еда. Надо будет у тетушки выклянчить мешок-другой посевного материала. Люблю я иногда гречневую кашу с молоком навернуть. Или по-купечески. Да и в походе солдатам разнообразие — не последнее дело. И хранится она хорошо. Стратегический продукт, наравне с горохом, как показала Великая Отечественная война.
Ну и дошедший до нашего времени традиционный «поднос морепродуктов» — все же океан в сорока километрах, и рыбаки прямо в Нант с ловли плывут расторговываться. Естественно, помимо омаров и прочих морских гадов царствовали на подносе устрицы, уже раскрытые и уложенные на льду. Возможно, это единственная в Европе еда, которую едят живьем, разве что только полив выдавленным из половинки лимона соком.
— Устрицы, ваше высочество, ешьте обязательно не менее дюжины, — мурлыкал над ухом мэтр Дюран, самолично порхающий между мной и кухней. — После ваших вчерашних подвигов они хорошо восстановят мужскую силу. И даже добавят. А запивать их лучше всего белым мускаде или ледяным сидром.
— Ледяным? — удивился я. — Вы его вымораживаете, как свей зимнее пиво?
— Никоим образом, ваше высочество, — прошелестел ресторатор, — просто его приготавливают из яблок, выдержанных на холоде, как рябина.
И высоко подняв на вытянутой руке кувшин, тонкой янтарной струйкой он налил мне в кружку пальца на два этого напитка. Ловко так, не расплескав ни капли.
— Доливай уже, — сказал я ему, когда он остановил свое акробатическое действо.
— Ваше высочество, только так — падая с высоты и разбиваясь о стенки стакана, сидр как следует набирает по дороге воздуха и обретает все тонкости своего вкуса. Вы пейте, мне нетрудно вам так налить еще. Этого же сидра или, если вы любите грушу, то пуаре  .
— Давай следующим пуаре, — ответил я, отпив ледяного сидра, — устроим дегустацию.
«Девушки для удовольствия» с завистью смотрели, как меня обхаживает хозяин заведения. Стрелкам же этот выпендреж был перпендикулярен в принципе. Главное, чтобы в кувшине не кончалось. Дон Саншо был с ними вполне солидарен.
Я несказанно удивился, когда увидел, что мои люди больше налегают на сидр, игнорируя вино. Попробовал глоток — хорошее вино, вкусное; не то, что в сетевом супермаркете продают. Но этот факт надо взять на заметку. Все же люди с Пиренеев, с виноградного края, а вину предпочитают легкий сидр. «Чудны дела Твои, Господи»…
Впрочем, несмотря на видимую легкость поданных блюд, наелся я основательно. И лишний раз убедился, что традиционная русская кухня — самая тяжелая в мире; возможно, климат холодный сказался.

Глава 11
НЕСОСТОЯВШИЙСЯ ПРОГРЕСС

После сытного обеда для старого музейщика нет ничего приятнее, чем повозиться с историческим железом. Устроившись у окна, где яркое солнце давало очень хорошее освещение, разложил свои покупки на подоконнике, и уже внимательно осмотрел пистолет на предмет, возможно, чего и пропущенного мной в лавке.
Итак, приступаем к музейной экспертизе. На замке пистолета после тщательного осмотра все же обнаружилось мелкое клеймо «G.G.», почти под колесом. С ходу так и не заметишь. Немцы отпадают, там подобные клейма датируются не ранее семнадцатого века, были крупнее и ставились всегда напоказ. Вспоминай, старый черт, вспоминай, как заучивал наизусть клейма из дефицитных в советское время забугорных каталогов в столичных библиотеках. До наших губернских палестин такие издания доходили крайне редко.
Какой оружейник может быть с таким клеймом в конце пятнадцатого века? Их ведь не так и много осталось в анналах.
Пожалуй, есть персонаж на подозрении. Некто Бартоломео Кампи — оружейник, механик, художник, ювелир, чеканщик, гравер, декоратор и военный инженер. Типичный разносторонний человек Ренессанса. Правда, он умер почти через сто лет. Через девяносто — точно. Если память не врет, то в тысяча пятьсот семьдесят третьем году, в Гарлеме, в испанской Северной Голландии, будучи на службе у небезызвестного герцога Альбы. Кстати, в каком возрасте он умер, никому не известно. Но в тот период он клеймил свои работы как «B.C.F.». А вот ранее, когда служил дожу Венеции, герцогу Урбинскому и французскому королю, на свои изделия он ставил именно такое клеймо — «G.G.» с характерными нижними закорючками.
Эти два клейма и разночтения с его местом рождения, когда одни источники показывают, что он родом из Пезаро, а другие сообщают, что он родился в Кремоне, вызвали в научных кругах с восьмидесятых годов прошлого века подозрение, что это все-таки два разных человека. И вот этот девайс, который я сейчас держу в руках, был бы в третьем тысячелетии той последней соломинкой, которая ломает хребет верблюду. Научное открытие, епрть. Интересно, а сколько я еще тут сделаю таких научных открытий? Страшно подумать. И почему все в жизни приходит, когда уже не нужно?
Отобрав у Микала его маленький, с тупой оконечностью клинка ножичек — блин, как страшно не хватает мне здесь даже примитивного китайского мультитула, не говоря уже о нормальном инструменте! — справился с винтами, а пин выбил с помощью новой даги. И тут моя первоначальная догадка, возникшая, еще когда я вертел в руках этот пистолет в лавке оружейника, полностью подтвердилась. Ствол не восточный, а европейский. Но экзотик — венецианский. Закрытое новодельным ложем клеймо на стволе указывало на семью де ла Толе — литейщиков ружей, из которых самым знаменитым был Джованни, умерший в тысяча пятьсот сороковом году. Это уже «ближе к телу, как говорил Ги де Мопассан».
Итого, мы имеем в руках композицию деталей из разных европейских мастерских, которые объединил некий восточный оружейник — возможно, даже из разных поломанных пистолетов — и создал не столько оружие, сколько роскошный представительский аксессуар. Показатель статуса.
Все. Можно садиться и писать статью. Но я этого делать не буду. Просто почищу пистолет и пойду во двор проверять, как он стреляет.
Бли-и-ин, а чем же смазывали такие замки в это время? Веретенного-то масла нет как нет. Как нет и самой переработки нефти. Совсем.
Засада!
Что тут в данный момент есть из смазочного материала? Растительные масла сразу отметаем, так как они полимеризуются, а это точной механике — гроб.
Нутряное сало.
Рыбий жир.
Китовая ворвань.
Жир… Жир… Масло…
— Микал?
— Слушаю, сир, — отозвался раб, который что-то себе шорничал, сидя на полу невдалеке от меня.
— Сбегай к хозяину, спроси у него немного костяного масла. Совсем немного. И чистую ветошь. А пока пригласи ко мне дона Саншо.
Но тут дверь открылась, и искомый инфант Кантабрии самолично возник на пороге с наездом.
— С чего это вдруг тебя отшельничать понесло? А, Феб? — выпалил дон с порога. — Вроде еще рано тебе грехи замаливать.
— И тебе не хворать, брат, — откликнулся я. — Я только что Микалу приказал найти тебя. Примета есть такая: если человека поминают, а он тут как тут, то его теща любить будет. Только учти, что моя маман — сестра Паука, сиречь сама Паучиха, — подмигнул я Саншо.
И, повернувшись к рабу, повторно приказал:
— Марш отсюда, и без костяного масла не возвращайся.
— Зачем тебе костяное масло? — поинтересовался инфант, проводя глазами ускакавшего стремянного.
— Замок у pistoleta смазать.
— Так отдай эскудеро, чего ты сам с этим возишься, пока твой юный Филипп в поте лица прелестниц Нанта осеменяет. Не понимаю я тебя иной раз после Плесси-ле-Тура.
— Сначала надо самому во всем разобраться, затем уже Филиппа этому обучать, и только потом с него требовать, чтобы все было в порядке. Это же не ножик. Пистоль — механика хитрая.
— Пистоль? Флейта? — улыбнулся дон Саншо. — Не можешь ты и дня прожить без флейты.
— Зато это убийственная флейта, — парировал я, — никакие доспехи не спасут.
Дон Саншо, взяв в руки отделенную от ствола рукоять с ложем, громко поцыкал языком.
— Пышная вещь, — оценил он. — Хорошая работа. Красивая. Дорого взяли?
— Полтора турских ливра, — откликнулся я.
— Транжиришь последние деньги, — с некоторым осуждением попенял мне он. — Надеешься на тетушку?
Я глянул на заинтересованного инфанта, подмигнул и сказал:
— Сейчас, если найдется чем смазать у пистолета замок, то пойдем во дворе из него постреляем. Проверим бой. А пока давай займемся нашими финансами. Спешу тебя обрадовать, что в этом городе я нашел кредит, не прибегая к посредству тетушки дюшесы. Так что на переезд в Сантандер у нас деньги есть. Радуйся.
— Я всегда говорил, что ты везучий. Мне вот так не повезло, — дон Саншо сокрушенно развел руками. — Все церкви плотно забиты на несколько дней вперед заказами на молебны об избавлении от огня.
— Давай лучше об этом мою тетку попросим, — пришла мне в голову удачная мысль, — она обязательно найдет, кого из церковников пришпорить, чтобы нас пропихнули вне очереди. Это мы тут пришлые, ponaechavschie, а кто ей-то откажет? Давай уже решим все по финансам и закроем temu. Деньги счет любят, как поучал меня местный меняла. Потом будешь готовиться для визита к тете вместе со мной. От вас — ты и твой паж. Остальные в карауле. Эскорт — копье из Фуа.

Микал вернулся примерно через полчаса, и не один.
Он настолько резко открыл дверь, что я еле успел прикрыть скатертью разложенные на столе деньги.
С ним в комнату вошла моя ночная златовласая пассия, осчастливленная шестью золотыми, уже успевшая переодеться добропорядочной горожанкой, со свертком в руках. За ней вошел худой жилистый бюргер, но наверняка не обделенный физической силой, так как в левой руке он нес тяжелый даже на вид окованный медью деревянный сундучок с ручкой на крышке, как у чемодана. А его правую руку оттягивал примитивный баул, в котором находилось что-то квадратное, судя по распирающим кожу углам. На человеке была потертая, но когда-то приличная одежда. На ногах вязаные полосатые носки и деревянные сабо, на голове вязаный полосатый колпак.
— Что это за конвент? — поднял бровь над единственным глазом дон Саншо.
— Ты принес костяное масло? — одновременно спросил я Микала.
— Нет, сир, я его привел, — ответил мой импровизированный стремянной.
Видно, это была попытка отпустить шутку.
— И где оно?
— Вот, — показал раб на бюргера.
— А сейчас все выйдите из комнаты и зайдите, когда вас позовут, — резко сказал дон Саншо. — А ты, Микал, если не научишься стучать в двери, прежде чем тебе будет дозволено войти, то прикажу выпороть тебя я, если Феб такой добрый.
Еще минут пятнадцать мы с инфантом раскладывали монеты по кучкам и ссыпали в разные кошельки. По моему предложению создан форс-мажорный фонд. А то мало ли что может по дороге возникнуть. Пусть даже просто непредвиденные накладные расходы. Саншо нашел эту мысль разумной.
Усмехнулся, вспомнив, как Саншо, увидев высыпаемую мной из расшитого кожаного кошеля на стол кучу флоринов, ошарашенно произнес:
— Умеешь же ты находить общий язык со всеми. Завидую.
— А ты попробуй, брат, видеть в них людей, а не быдло, — ответил я ошарашенному инфанту. — Особенно это касается простецов, которые сумели скопить немалые состояния. Или имеют выдающиеся таланты в чем-либо. Они гордятся этим, потому что создали все сами, своими руками и головой, а не тупо получили в наследство. Это очень полезные для нас люди, и если им подать самую малость уважения, они это всегда оценят и отслужат. По крайней мере, просто не презирай их.
— И все? — не поверил мне инфант.
— И все, — подтвердил я. — Настоящий аристократ может позволить себе говорить на равных с кем угодно, не роняя своей чести. Хоть с папой, хоть с императором, хоть с купцом, хоть с подмастерьем.
— Странные вещи ты говоришь, брат… — почесал затылок дон Саншо.
— Однако действенные вещи, — и показал ему на кучу флоринов на столе.
— Но за эти монеты, брат, придется еще отдавать лихву, — хмыкнул мой собеседник.
— Не придется. В сегодняшнем случае — не придется. Нет лихвы в этом займе.
— Всего лишь за уважение?
— Не совсем. За честь. За совместно распитые со мной две чашки кофе, — задорно засмеялся я.
Мне было прикольно видеть ошарашенную рожу инфанта, у которого в голове происходит революция понятий.
Для того чтобы ничего случаем не попутать, располосовали кинжалом пергамент и свинцовым карандашом надписали, на что будет тратиться данная сумма. И разложили эти кусочки по кошелькам. Так я создал первый свой бюджет в этом времени. Из моих денег и оставшихся у Саншо монет, сложенных в общий кошт. А то до сегодняшнего дня все он за меня платил…
Позвали Микала, и он все эти кошельки сложил в свою новую денежную сумку; мы опечатали ее своими перстнями. Я с одной стороны «замка», дон Саншо — с другой.
— Теперь ты еще и казначей нашего отряда, — сказал дон Саншо рабу. — Дон Франциск за тебя поручился, и ему я верю. Но если что — шкуру спущу.
Микал надел на себя денежную сумку и опустился на колени.
— Сир и ваша светлость, я оправдаю возложенное на меня доверие.
— Потом подойдешь, я научу тебя двойной итальянской записи, — пообещал я рабу.
— Ты и это знаешь? — удивился дон Саншо.
— Все, что помогает управлять государством, монарх должен знать сам, а не слепо слушаться советов своих придворных. Ибо их советы могут быть не только дурными, но и корыстными и даже изменническими.
— А как же монаршая щедрость? — переспросил меня дон Саншо.
— Щедрость монарха основана на точном расчете, иначе это будет безумное транжирство, которое ведет только к упадку государства, — назидательно произнес я своему старшему другу.
— Не был таким ты раньше, — покачал головой инфант и почесал свой единственный глаз.
— Детство кончилось, Саншо, — вздохнул я лицемерно, но как можно горестнее, — самому жалко.
Вот ни словечка в простоте: живу как на сцене. А еще тетушка-герцогиня на повестке дня. Очередной экзамен по сценодвижению, епрть!
И повернувшись к Микалу, сказал:
— Неси костяное масло.
Дон Саншо встал из-за стола и произнес:
— Ну я пойду, погоняю пажа подготовкой к аудиенции. Ковыряться в твоей механике мне неинтересно. Пошли, казначей, — хлопнул он Микала по плечу.
Микал аж присел от легкого удара инфанта. Брызнул в мою сторону жалобным взглядом, но я ничего не сказал, и он послушно вышел за дверь, вслед за Саншо.
Впрочем, почти тут же вернулся, ведя за собой прежнюю парочку.
Я почувствовал себя директором в день первого приема по личным вопросам. Все же этому телу пятнадцать, а не сорок. И усидчивость не входит в число подростковых добродетелей.
Девушка присела в глубокий реверанс, а мужчина встал на колени.
— Я хочу принести вам свою искреннюю благодарность, ваше высочество, за спасение моей семьи из долгового плена и избавление меня самого от долговой ямы. Я до сих пор не в ней только потому, что моего займодателя нет в городе, а кормить посаженного за долги обязан кредитор.
При этих словах он резко поклонился до полу, чуть не стукнув лбом о половицу. Я же загрустил. «Не корысти ради, а токмо волей пославшей меня царицы Тамары», — проходили уже. Да и какой папаша мог быть у такой курицы… Небось хоть и хороший, но ремесленник, обученный годами точить одну и ту же деталь. Ноближ оближ, епрть. Придется потерпеть для создания красивой легенды.
— Из-за чего хоть был весь этот сыр-бор? — спросил я даже не из любопытства, а чтобы не торчать болваном.
— Вы позволите это вам показать, ваше высочество?
— Потом. Сейчас давайте костяное масло. Мне надо почистить колесцовый замок в пистоле.
— Я с удовольствием это сделаю за вас, ваше высочество.
— А ты сможешь?
— Смогу. Я все-таки часовой мастер из цеха механиков этого города.
— Вставай и иди к подоконнику.
А девица все так и стоит в реверансе восковой фигурой музея мадам Тюссо.
— Отомри и займись делом, за которым пришла, — сказал я ей.
И повернувшись к мастеру, спросил:
— Как тебя зовут?
— Фелисьен Тиссо, ваше высочество. Вы позволите взять мне мои инструменты, а то кто-то очень варварски обошелся с этим пистолем.
— Что не так? Ты имел дело с таким оружием?
— Пару раз я делал подобные замки на охотничьи аркебузы для наших купцов, ваше высочество, наша аристократия подобное оружие презирает. Но потом старшины цеха запретили мне перебивать хлеб у оружейников.
«Вот те раз», — сказал Штирлиц. — «Вот тебе два», — подумал Мюллер, скидывая ему на голову второй кирпич. Кто еще будет утверждать, что колесцовый замок изобрел Леонардо да Винчи? Причем он изобрел такой замок, который ни разу не работал на реальном оружии, — это я вам как музейщик говорю. По крайней мере, мне такие девайсы не встречались, и о нахождении их в каком-либо европейском музее мне ничего не известно. А я очень информированный в этом вопросе человек.
Мэтр Тиссо поставил рядом с подоконником свой сундучок и вынул из него кожаный несессер, в котором обнаружился набор разнообразных отверток, шпилек и выколоток. И даже маленький молоточек.
— Ваше высочество, — отвлек меня девичий голос, — пусть папенька возится с железками, а мне позвольте снять с вас мерку.
Пока меня девушка обмеряла куском веревки с равномерно завязанными на ней узелками и что-то отмечала на натертой воском дощечке, я краем глаза с некоторой опаской смотрел, как мэтр Фелисьен уверенно раскидывал антикварный итальянский замок на составляющие части.
— Что скажете, мэтр, про этот замок?
— Забавная конструкция, ваше высочество, но перспективная, особенно эта V-образная пружина. Затравочное отверстие удачно закрывается в походном положении, и порох не вытряхивается при движении. Клеймо мне не известно, но, судя по манере, этот замок делал итальянец. А судя по состоянию металла — не более чем пять лет назад. Хотя относились к этому механизму просто варварски, придется вычищать его полностью. Кстати, откуда он у вас? Я нечто подобное видел у того божьего башелье, который подавал на меня в суд.
Говоря все это, он ловко очистил все детальки, смазал их костяным маслом, убрал лишнюю смазку ветошью и так же ловко и быстро все собрал обратно. Закрепив замок на стволе, он вставил в губки кусочек пирита. Завел длинным ключом пружину замка. И спустил гашетку.
Появился сноп искр, как от бенгальского огня.
— Я бы, ваше высочество, будь моя воля, устроил такой замок несколько по-другому.
И увидев в моих глазах заинтересованность, продолжил:
— Я бы вместо этого большого внешнего колеса поставил бы колесико меньшего раза в три диаметра и убрал бы его внутрь замка за щечку. И не нужен был бы этот громоздкий кожух. Наружу выступала бы только та рабочая часть колеса, которая трет при вращении пирит. И губки поставил бы не сверху, а в горизонталь к колесу, чтобы сноп искр сразу летел прямо на полку.
При этом он завинтил последние винты на замке. Оглядел подоконник и спросил:
— А где от него ложе?
Ложе от пистоля дон Саншо после осмотра оставил на столе, и оно, так получилось, укрылось под сдвинутой скатертью.
— Вот оно, — откинул я край скатерти.
— Ничего не понимаю, ваше высочество, — мастер озадаченно поднялся с колен, на которых он стоял у подоконника и, подойдя к столу, взял в руки восточную диковинку от укуренного ювелира. — Так не должно быть. Эти продавшие Бога венецианские торгаши стали продавать пистоли туркам?
— Почему сразу «продавать»? — возразил я. — Возможно, это трофей.
— Нет, ваше высочество, это не переделка, это родное ложе к этому пистолю.
— Вам виднее. Вы — мастер, — ушел я от ответа на вопрос, который мог бы оказаться щекотливым.
— Сами посудите, ваше высочество, — мэтр никак не хотел слезать с любимого конька, — в трофеях редко бывают родные пулелейки. Продавался не пистоль целиком, что запрещено, но отдельно замок с ключом и отдельно ствол с пулелейкой. Но тут заранее сделано так, чтобы они подходили друг к другу, с минимальной притиркой, хотя и сработаны в разных местах.
— И как ты себе представляешь такую торговую операцию?
— Сначала закупили замки в Италии или сделали в Венеции. Потом переправили в Рогузу, где к ним изготовили стволы, но поставили туркам все по отдельности. Там же, на Балканах.
— Почему именно в Рогузу? — Мне стали интересны его рассуждения.
И, кстати, почему у такого образованного отца дочь такая «курица»? Вон рядом стоит, глазами лупает, ничего не понимая. Красивые, однако, глаза.
— Потому что так куют и сверлят стволы только мастерские до  ма Толе, ваше высочество. И потому что Рогуза ближе всего к туркам. Все. Готово.
Вбив последний пин в ложу и надев последнее кольцо, мастер с поклоном передал мне пистолет.
Повертев в руке оружие, я положил его обратно на подоконник.
— Теперь, мэтр, можете показать мне то, что вы хотели.
Мастер поднял с пола кожаную сумку, развязал ее горловину и вынул оттуда большую полированную воском коробку из можжевельника, оббитую по углам начищенными медными уголками. Запиралась эта коробка на простой плоский крюк сбоку.
— Что это?
— Это то, за что я попал в долговую кабалу к португальскому ордену Сантьяго.
— Им не понравилась полировка?
— Нет, ваше высочество, им не понравилось то, что внутри.
— А что там внутри?
— Морской хронометр.
Дорогая редакция, я худею, дайте два. Это то, что мне нужно для моих далеко идущих планов.
— Хронометр? И чем отличается от часов? — на всякий случай спросил я мастера, а то вдруг мы понимаем под одним термином совсем разные вещи.
— А вот этим, ваше высочество. — Мастер открыл крышку коробки и…
И моя тушка стала охудевать в два раза быстрее.
Внутри находились большие корабельные часы в позолоченном корпусе. Почти такие же, как и в мое время. Качающийся корпус на карданной сцепке, гасящей излишние волновые колебания. Циферблат, разделенный на двадцать четыре часа. Стрелка была всего одна, надежно и неподвижно закрепленная, как здесь и принято. Вращается сам циферблат, разделенный с точностью до минуты. Ну и где тут хронометр, который от нормальных часов долгое время отличался только повышенной точностью хода и наличием СЕКУНДНОЙ стрелки?
— А куда вы убрали маятник? — включил я дурака.
— Тут нет никакого маятника, ваше высочество, совсем.
— Интересно, интересно…
— В качестве внешней силы спускового механизма, которая приводит в движение шестеренки самого часового механизма, здесь стоит кольцевая пружина, совмещенная со свободно двигающимся якорем. Именно постоянное волнение на водах заставляет этот якорь совершать по кругу возвратно-поступательные движения и постоянно немного подзаводить пружину. Немного, но достаточно для того, чтобы пружине хватало упругости равномерно спускать храповик. И конечно же главный секрет — в особом способе нарезания зубьев шестерен. Так сказать, тайна изобретателя. Уже через час нахождения на корабле они начинают точно ходить. И не имеют большой погрешности, которая бы сказалась на навигационных исчислениях. Я специально баркас купил для испытаний.
— И почему заказчик от них отказался? Я пока вижу недостаток только в двадцатичетырехчасовом циферблате. Если поставить сюда еще и минутную стрелку, то она будет один оборот проходить не за одну, а за две минуты, что совсем неудобно для наблюдения. Двенадцатичасовой циферблат был бы предпочтительнее. Потому как тогда и секундную стрелку можно было бы на нем нормально устроить. Не так ли, мэтр?
По виду мэтра можно было понять, что двадцатичетырехчасовой циферблат был его любимым детищем. А я как слон наступаю на его любимые мозоли.
— Мои часы с двадцатью четырьмя делениями циферблата имели успех, ваше высочество.
— Но они, наверное, не нужны были для морской навигации?
— Вы правы, ваше высочество, это были большие часы с заводной пружиной. Даже с курантами, отбивающими каждый час кратное число ударов в гонг.
— Так чем же был недоволен представитель ордена Сантьяго?
— Он хотел, чтобы этот хронометр всегда точно показывал световой день, разделенный на двенадцать часов, ваше высочество, на всех широтах. Я не смог его убедить, что в точной механике это невозможно. Слишком много переменных. Световой день на разных широтах разный. А он подал в суд, потребовав, чтобы я вернул денежный залог в двойном размере. Это он так в договоре аванс на материалы назвал. Суд встал на его сторону, огласив: я должен был сделать требуемое заказчиком или заранее отказаться. Правда, мне, как городскому цеховому мастеру с хорошей репутацией, сделали поблажку в виде рассрочки долга, приняв к сведению, что эти деньги я не растранжирил, а сделал на них реально работающий прибор, хоть и не тот, который хотел заказчик. Прибор теперь моя собственность, но отныне должен я даже не самому башелье, который заказывал мне морские часы, а непосредственно ордену Сантьяго. Потому как действовал тот от имени ордена.
— Что еще заказывал этот орден у вашего цеха?
— Большое количество деревянных астролябий и новомодные буссоли. Просто компас их не устраивал.
— Их выкупили?
— Все выкупили, ваше высочество.
Ага…
И закадровый голос Копеляна прозвучал в моей голове: «Информация к размышлению…» Новый португальский король уже реанимировал программу покойного принца Энрике Мореплавателя по заморским завоеваниям. На ходу подметки рвут эти галлы из Порту. Впрочем, до успехов Васьки Дагамова — еще почти десять лет. Я должен первым успеть на юг Африки. Черт с ними, с алмазами «Берега скелетов», но коренное месторождение Витватерсранд, с рудников которого добыта половина всего извлеченного из земли золота, я просто не имею права упустить.
— А почему эти часы у вас никто не купил?
— После того как от моей работы отказались божьи башелье, у меня никто не покупает больше часов. И не заказывают. Считают, что я их делаю неугодными Богу. Даже епископ на проповеди объяснял, что это глупое заблуждение. Но моряки суеверны.
— А буссоль или астролябию сделать сможешь?
— Могу, ваше высочество, но по цеховым правилам не имею на это права. Это делают другие мастера. Но сейчас они все заняты наперед португальскими заказами.
— А что еще покупают в городе португальцы?
— Бусы.
— Бусы?
— Да, ваше высочество. Самые дешевые стеклянные бусы, которые самая бедная наша горожанка постесняется носить. Даже вилланы для своих жен покупают бусы подороже и поизящней.
— И много бус покупают португальцы?
— Много. Бочками. Мастера цеха стеклодувов жалуются, что на таких примитивных заказах можно и квалификацию потерять. Да только выгодно им это.
— А кроме португальцев кто-либо покупает бусы в таком количестве?
— Кроме них — никто.
А вот это уже существенная информация к размышлению. Если заказы на буссоли и астролябии еще вписываются в политику расширенного, но начального поиска новых земель, то бусы… бусы из самого простого стекла в товарном количестве свидетельствуют уже о развитой торговле с аборигенами. Свидетельствуют о том, что португальские мореплаватели вышли на широту, по крайней мере, Гвинеи и стакнулись с местными вождями чернокожих.
— И среди такого активного спроса у тебя нет заказов? Мог бы, к примеру, делать колесцовые замки для пистолей и аркебуз.
— Мог бы, но это прерогатива цеха оружейников, ваше высочество. Я много чего умею, но в Нанте на продажу имею право делать только часы. Таковы правила.
— Таким образом, — подытожил я беседу, — у тебя здесь нет никаких перспектив?
— Бог не выдаст, — убежденно сказал мастер.
Вот черт, уже второй человек, встретившийся мне за день, вместо того чтобы подорваться и что-то делать, просто уповает на Бога. И это не тупые забитые крепостные землепашцы, а вполне интеллектуально развитые люди. Грамотные, что характерно.
— Бог-то он Бог, но сам будь неплох, — перевел я ему русскую пословицу.
Как-то мне сразу перестал быть интересен этот безынициативный мужик.
— А твои как дела? — спросил я девушку, отворачиваясь от часовщика.
— Благодаря вам, ваше высочество, мы расплатились с долгами, и я продала за ненадобностью свое место подмастерья цеха веселых женщин. — Девушка снова сделала книксен.
В дверь постучали, потом в приоткрытую щель показался бургундский колпак Микала.
— Сир, пора собираться на прием к вашей тетушке дюшесе. Ее люди прибыли нас проводить в замок.
— Пришли ко мне Филиппа, — приказал я и, видя недовольную рожицу раба, добавил: — Ты, как казначей, остаешься на постоялом дворе. Под охраной. И это не обсуждается.
Как жаль, что пристрелять пистолет я так и не успел…
— Я могу здесь остаться и поработать для вас? — спросила девушка, скромно потупив взгляд. — Дома не совсем подходящая обстановка сейчас для тонкой работы.
Надо же? И куда делась вчерашняя разбитная шлюшка? Как резко меняет женщину принятая на себя социальная роль!
— Можешь, — разрешил я. — Если что понадобится — спрашивай у Микала.
Отец ее с недовольным видом, громко сопя, собирал свои приборы и инструменты в мешок и сундук. Видимо, он надеялся, что я заинтересуюсь и куплю его морские часы, но обломился. Может быть, потом как-нибудь, когда дорасту до открытия собрания технических курьезов, — обязательно куплю. Но особого желания собирать, как Петр Первый, разных заспиртованных уродцев я в себе не ощущаю.
Пришел Филипп и принес мои парадные одежды. Пора переодеваться.
Мэтр Тиссо, собравшись, поклонился мне в пояс и, испросив разрешения, ушел, а его дочь с удовольствием стала помогать Филиппу — облачать меня к светскому рауту.
Вопреки обыкновению, оделся я на этот раз в цвета Фуа, надеясь сделать тетушке приятное. Все же граф де Фуа — один из моих основных титулов, да и сопровождает меня вассальное копье из Фуа. Вассальное мне, именно как своему графу и пэру Франции, а не принцу Вианскому из Наварры. Тем более всех дел-то было гербовую котту поменять с красной на желтую.
Из оружия взял шпагу, золотой кортик, клевец и пистолет. Пусть даже пока с одним зарядом в стволе — в случае чего и он лишним не будет. А так — пусть торчит из-за пояса вместе с кортиком, как украшение вполне годится. Пыль в глаза. Понты не в мое время родились. Как говорится, по одежке встречают, а по белью провожают.
Плюнув на условности, остался в сапогах — я в походе. Да и некогда мне новую обувку искать. Даже если найду, то такое безобразие, как тут носят, я не надену. Не цирковой клоун же я, в конце концов, чтобы рассекать в ботинках с такими уродскими носами. Да еще на деревянной подошве, без супинатора и амортизирующих стелек.
Чмокнув девушку в носик — надо будет как-нибудь ее имя узнать, а то уже неудобно как-то, — вышел из комнаты.
И Филипп за мной вприпрыжку с подскоком — чисто дите еще. Разве что членишко побольше, а умишка поменьше.

Глава 12
ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

У крыльца во двор Микал держал под уздцы вороного, на которого надел седло из резной слоновой кости — память от павшего на барке скоттского барона. Понимает раб толк в понтах, не то что бароний сын Филипп.
Придерживая мне стремя, Микал торопливо прошептал:
— Ваша тетушка, сир, вышла замуж за местного дюка ровно десять лет и один месяц назад. Свадьбу играли в Клиссоне. С тех пор вы не виделись. Так что пока ничего страшного. Детская память — короткая.
— Молодец, — похвалил его я, утвердившись в этом красивом, но очень неудобном седле. — Узнай, как зовут ту девушку, что осталась в моей комнате. Если ей что-нибудь понадобится — раздобудь.
И, повернувшись к караульным, приказал:
— Открыть ворота!
Посадка в настоящем рыцарском седле была мне непривычной. Хотя это, вероятно, чисто психологический эффект, ибо тело нисколько не протестовало против такой позы, когда ноги полностью вытянуты в стременах. Наверное, так даже удобнее нестись в копейную атаку на галопе с копьем наперевес — упор ног жестче. Шагом тоже комфортно. Но вот рысью я бы не рискнул — седалище все отобьется о резную «слонячью кистку».
Нашим сопровождающим был уже знакомый нам паж герцогини — Конон, и с ним четыре конных латника с копьями сидели на мышастых ронсенах. Закованные в полный кастенбруст и в шлемах с поднятыми забралами. Плюмажи из белых петушиных хвостов. Кони в попонах. Сами в гербовых коттах с «горностаями». Сержанты.
Местные вояки и возглавили нашу кавалькаду. За ними уже, бок о бок, я с Саншо. За нами — наши пажи и стрелки из Фуа. Все колонной по двое. Кроме пажа герцогини, который в одиночку возглавлял колонну — работал Сусаниным. Внушительный получился отряд, идущий крупным шагом в сторону городских ворот, заставляя отражаться от стен громкий цокот кованых копыт по брусчатке.
Город прошли за полчаса без эксцессов. Улицы впереди нас от людей как подметало.
Выехав наконец-то из узких ущелий защищенного стенами города на предзамковую площадь, а скорее — широкую набережную замкового рва, поразились мощностью этих укреплений из темного гранита. Жаль, что в моей истории этот замок сдали французскому королю без боя. Сколько средств и труда ушло напрасно!
Шириной эта набережная у рва метров двадцать — двадцать пять. Никакой растительности на ней не осталось, даже самый маленький кустик безжалостно вырублен. А вот сам ров — намного шире, чуть ли не вся сотня шагов: на выстрел из арбалета с уверенным поражением. Ров заполнен водой из соединяющейся с ним реки. Стенки рва со стороны города облицованы гранитом с небольшим наклоном, а стены и башни замка уходили в воду отвесно.
Барбакана перед мостом не наблюдалось. Двухсекционный мост с деревянным настилом начинался прямо с набережной и не имел ограждения. Со стороны города он был стационарный на каменных быках, а около замковых стен — подъемный, возносящийся в нишу между двух толстых круглых башен, охраняющих ворота. Между башнями — надвратное укрепление.
Сейчас мост был опущен.
При приближении к мосту нашей кавалькады один копейщик в воротах резко развернулся и побежал внутрь замка. «Махальный, — догадался я. — Знать, встречу меня, любимого, здесь готовили заранее. Одна надежда на то, что и герцог Бретонский и гостящий у него герцог Орлеанский Пауку как бы ни разу не друзья в создавшийся политический момент…»
Наши кони дробно застучали подковами по толстым доскам моста и без препятствий вынесли нас через воротный туннель в просторный замковый двор, отсыпанный толстым слоем чистого белого песка. Ну ваще… Принимают на высшем уровне. Это сколько же народу пласталось на таких плоскостных работах? Сначала все убрать и вывезти, а затем привезти новый песок и рассыпать равномерным слоем на такую большую площадь…
На правой от ворот стороне стояла трехэтажная капелла, судя по кресту на ее крыше. А еще дальше вознесся на пять этажей белоснежный герцогский замок, построенный тупым углом, с узкой сдвоенной башенкой в соединении корпусов-крыльев. В правом корпусе высокое — на второй этаж — крыльцо с двумя спусками. Напротив дворца — четырехэтажные казармы гарнизона. В остальном просторный двор замка — пустой.
Когда мы подъезжали к герцогскому дворцу — иного слова и не подобрать, настоящий дворец, не носящий никаких функций укрепления, — то на крыльцо со второго этажа, спустившись немного по левой лестнице, неторопливо вышли три персевана в коротких плащах герольдов. Вознесли к губам настоящие серебряные фанфары с развевающимися лентами и гербовыми штандартами Бретани, Наварры и Фуа. Ну и попали мы, «под панфары»… Трижды сыграли они для нас характерными мажорными звуками сигнал, отдаленно напоминающий «Слушайте все». То ли в нашу честь, то ли оповестили хозяев, что гости уже приперлись.
Из темной арки под крыльцом выбежали десятка два герцогских конюхов, которые моментом расхватали под уздцы наших лошадей.
Мы спешились.
Я, дон Саншо, наши пажи и шевалье д'Айю прошли к крыльцу с правой стороны, оставив наших стрелков общаться с конюхами.
Поднял голову и увидел стоящую на самом верху лестницы женщину в длинном парчовом одеянии и плоском головном уборе, закрывающем уши по самую шею, богато расшитом крупным жемчугом. Плечи ее скрывала пелерина из горностая. У ног ее стояла худющая гладкошерстная и длинномордая борзая пепельного окраса, с любопытством поглядывающая на нас сверху.
«Грейхаунда, наверное, англичане подарили, когда женихались к малышке Анне, — подумалось мне мимоходом. — А хозяйка собаки — это вряд ли кто другая, как не моя новообразованная тетя Рита. Кто еще из людей ее уровня выйдет встречать гостей без свиты, если только гость — не близкая родня?»
Поднявшись до середины лестницы, мы остановились, и я обратился к хозяйке:
— Дорогая тетя, позвольте вам представить моих благородных спутников: дона Саншо, инфанта Кантабрии; моего верного вассала — шевалье д'Айю из Фуа; а также дамуазо Филиппа из Фезансака — моего эскудеро, и дамуазо Энрике из Сантандера — пажа дона Саншо. — Друзья, это моя тетя — ее светлость Маргарита де Фуа, дюшеса де Бретань.
— Иди ко мне, несносный мальчишка, я обниму тебя. Годы идут, а ты все такой же баловник… — Улыбающаяся женщина распахнула руки для объятий. — Хоть и любящая тетя у тебя оказалась на последнем месте в моем же городе, — попеняла мне тетка, крепко при этом обнимая. — Ты вырос, Франсуа, совсем мужчина стал. Красавец. Не зря тебя кличут Фебом. Повезло Наварре, что у нее будет такой рей.
Отпустив наконец мою тушку после троекратного поцелуя, герцогиня обратилась к моей свите.
— Ваша светлость, — отвесила она дозированный поклон дону Саншо.
Ответный почтительный поклон инфанта. Чуть ниже, чем тетин. И ответное приветствие:
— Ваша светлость.
— Мон сьеры, — общий тетин поклон: так, слегка, — прошу вас посетить мое скромное жилище.
И повернувшись, вошла в двери, которые перед ней раскрылись как автоматические.
За ней и мы прошли во дворец под звуки фанфар, которые снова затрубили.
А красивая у меня тетя. И молодая. На вид и не дашь больше двадцати.
Дорогая редакция, я худею…
Я ее уже хочу.

Парадный прием тетя скомкала. Все свелось к формальному представлению нам ее фрейлин и ближников, которых было на удивление немного. Ларчик открывался просто — здесь гостит герцог Орлеанский и большинство придворных сопровождают герцогов на охоте. И Бретонского дюка, и Орлеанского. С ними же развлекается стрельбой фазанов и граф де Вертю — герцогский бастард, который вполне уютно себя чувствует в доме своего отца, при отсутствии у Франциска Второго законных наследников мужского пола.
Кульминацией торжества был показ мне моих кузин. Первой вынесли трехмесячную графиню Изабеллу д'Этамп, которую мне дали на минутку подержать из рук ее кормилицы. Обычный краснорожий запеленатый младенец, сыто лупающий на окружающих светлыми глазенками. Младенец как младенец — я в них, откровенно говоря, ничего не понимаю, а держать на руках и вовсе боюсь. Слава богу, меня от этой участи графинюшкины кормилицы быстро избавили.
Вторую тетину дочку, юного ангелочка, в тронный зал привела за ручку дородная нянька. И представили мне четырехлетнюю Анну, графиню де Монфор, которую, несмотря на младенческий возраст, уже засватали за наследника английской короны.
Анна сделала мне вполне правильный реверанс, хотя смотрелось это забавно для такой крохи, и выдала хрустальными колокольчиками заученную наизусть фразу:
— Я счастлива видеть вас у себя в гостях, мой дорогой наваррский кузен.
Я взял это запакованное в парадные одежды маленькое тельце в руки, поднял на уровень глаз, слегка подбросил к потолку, вызвав задорный детский смех, и, чмокнув кузину в щеку, поставил на пол.
— А ты красивый, — заявила Анна, — мне такие мальчики нравятся.
— Не сравниться мне с тобой в красоте, Анна. Быть тебе королевой, — сказал я девочке. — А если захочешь, то станешь и императрицей всего христианского мира.
— Я буду бретонской дюшесой, как мама, — строго сказала девочка и даже ножкой притопнула.
И так это чопорно у нее получилось, что вызвало у всех окружающих непроизвольный смех, разрядив строгую атмосферу официального приема.
Сидящая на троне тетя просто цвела, когда демонстрировала мне своих крошек. И явно хвалилась детками на вырост, чтобы я тоже мог хвалить ее дочерей в местах их потенциального замужества.
Когда девочек увели, мажордом всех пригласил к столу.
В обеденный зал я шел, держа на вытянутой руке тетину ладонь.
За нами сарабандой потянулись и остальные присутствующие в тронном зале.
— Как твое здоровье? — тихо озаботилась герцогиня, чтобы остальные не слышали этого вопроса.
— Уже хорошо, тетя. Не стоит беспокоиться, — так же тихо ответил я. — Я отлежался на барке, пока плыл к вам.
— Здесь у тебя врагов нет, — обнадежила меня тетя. — Но мой тебе совет: уезжай домой как можно быстрее. Я рада тебя видеть, но обстановка вокруг не соответствующая. Ты же знаешь, что мне приходится делить своего мужа с Антуанеттой де Меньеле. Мы с ней неплохо поладили в некоем вооруженном нейтралитете. Но вот как она воспримет тебя, я боюсь загадывать.
— Она столь сладострастна?
— Отнюдь. Она искренне любит моего мужа и верна ему. Даже д'Орлеан получил от нее щелчок по носу. Но это в куртуазных играх, а что может статься в играх политических… Все же она вышла из рассадника Паука, и куда ее занесет, никто не может сказать. Повторюсь: она верна моему мужу, а не мне. А Паук уже послал посольство к твоей матери в По. И деньги.
— В По? Разве маман не в Помплоне? — Это была новая для меня информация, и неожиданная.
— Нет. Ее туда так и не пустили кортесы. Развернули на Ронсевальском перевале. И повторно не признали за ней статус регины. Правит страной пока мой брат — кардинал.
Ага… Кардинал все же не Валуа. Очень хорошо. «Как я рад, как я рад, что мы едем в Ленинград!»
— Почему так? — Я пристально посмотрел на тетю, и она не отвела своего взгляда.
— Потому что Мадлен — сестра руа франков и, как французская дюшеса на апанаже, ест у него с руки. Тебе придется отныне с кортесами бодаться напрямую самому, так как ты теперь полноценный монарх по Наваррским фуэрос, хоть и не вошел в возраст. Интрига Паука состояла в замене тебя на твою сестру. Надев на Каталину корону, он намеревался выдать ее замуж за своего клеврета и получить посредством такого брака послушную марионетку на наваррском троне.
— Кто этот клеврет? Или там их целая кучка на сестренкин выбор?
— Сеньор д'Альбре. У него обширные земли к югу от Гароны.
Вот мы и пришли к еще одной фамилии, знакомой по учебникам.
— А что со мной они планировали сделать? — задал я давно мучивший меня вопрос.
Уже в дверях обеденного зала тетя сказала:
— Постричь в монахи, — и тут же переменила неприятную тему: — Хорошо, что у нас коридоры такие длинные. За столом нам не удалось бы поговорить. В смысле — о серьезных вещах.

Обед входил в заключительную фазу, к десерту, когда в зал буквально ворвался, потрясая в каждой руке красивой пестрой тушкой — с синими крыльями и бледно-красным хвостом, сам бретонский герцог. Тезка мой, тоже Франциск, только его порядковый номер — два. Мужчина в самом расцвете сил. Лет сорока пяти. Стройный. Бритый. С живыми голубыми глазами, цепко ухватившими диспозицию обеденного стола. В остальном, говоря языком протокола, — «без особых примет».
Ворвался он в обеденный зал и закричал:
— Дорогая, смотри, каких я тебе красивых петушков настрелял тупой стрелой! Еще пару-тройку этаких птичек — и у всех твоих пажей будут такие броские султаны, каких ни у кого нет. И не будет. Так как эту привилегию я жалую только тебе.
И герцог поклонился герцогине, смешно расставив в стороны руки с фазанами.
Поднявшись с поклона, он как бы только сейчас заметил всех нас за столом. Актер, епрть. Роль: «Веселый небожитель, случайно заметивший мурашей».
— О-о-о… Так у нас гости… Как хорошо и неожиданно, а то нам с Орлеаном уже скучно. Охота порядком поднадоела, а новых развлечений не предвидится. Представь меня поскорее, дорогая.
— Дядя, если вам скучно, то я могу послать за моим шутом, — выпалил я, не вставая с места, так как меня очень раздражала это монаршая клоунада.
— А-а-а… Наваррский племянничек. Мое почтение, — герцог сделал какое-то па в присяде с расходящимися руками, не выпуская из них фазанов.
Непонятно, но здорово. И неожиданно красиво. Предтеча Марлезонского балета, епрть.
— Шут — это хорошо, — продолжил спич мой бретонский дядюшка. — Но насколько мне сообщали, в гости к руа франков ты приехал без шута.
— Я его нанял по дороге оттуда, дядя. Прямо на реке.
— И хороший шут? — улыбнулся герцог.
— Это лучше спросить у дюка д'Орлеана, так как именно в их доме, в Блуа, он служил в шутах.
— Тогда быстрее идем… Стащим этого лентяя с кровати, куда он завалился прямо в сапогах вместе с настрелянными им курочками, и спросим. Пошли… Пошли, племянничек. Господа, мое почтение, но государственные дела не дают мне возможности присоединиться к вам, хотя я и проголодался. Мы будем в вашем распоряжении немного позже. А пока нам крайне необходимо обсудить нового наваррского шута.
И после такой шпильки в мой адрес он добавил уже персонально мне голосом, в котором ощущался укутанный в бархат металл:
— Наварра, ты идешь?
С этими словами бретонский герцог швырнул на обеденный стол своих мертвых фазанов.
Тетушка мне поощрительно подморгнула.
— Куда я денусь, — пробурчал я, вылезая из-за стола и показывая жестом своей свите, чтобы они оставались на местах. — Веди, Бретань.
Все. Отпуск кончился.
Начался большой европейский реалполити  к.

Герцог Луи Орлеанский валялся на большой кровати под шелковым балдахином в обнимку с охотничьей сукой неизвестной мне породы и что-то довольно мурлыкал себе под нос. Вокруг них на смятом покрывале валялось пяток тушек фазанов, на которые собака не обращала никакого внимания. Надо же, не обманул Франциск Бретонский — д'Орлеан действительно валялся на шелковом покрывале в заляпанных грязью сапогах. И это третье лицо французской короны! Первый принц Франции. О, нравы…
Закатное солнце разбивало свои лучи в мелких цветных стеклышках витража, окрашивая эту большую комнату в самые феерические цвета. Казалось, что в таком волшебном освещении может случиться любое чудо.
«Как, впрочем, и любая пакость», — злорадно подсказало послезнание.
— Луи, хватит валяться! — прикрикнул герцог Бретонский, едва войдя в помещение. — Я его привел, и теперь не время для лени.
Орлеан сел на кровати и помахал мне рукой. Своей растрепанной прической он был похож на хиппи после бразильского карнавала.
— Привет, кузен, я рад наконец-то с тобой познакомиться, — поприветствовал он меня.
Теперь я смог его рассмотреть. Лет около двадцати. Русый. Бритый. Интересно, а при повальной европейской моде на бороду это можно рассматривать как знак принадлежности к фронде или нет? Нос у Людовика был длинный и острый с выраженными ноздрями. Подбородок квадратный, слегка выдающийся вперед; из тех, про которые говорят — волевой. Глаза как бы вдавленные в глазницы, но при этом зримо навыкате. Тонкие губы. Цвет глаз в таком освещении под витражами не разобрать. Очень трудно представить в этом шалопае одного из выдающихся королей Франции в недалеком будущем.
— Я тоже буду рад, дорогой кузен, особенно если ты в меня не будешь кидаться свинцовыми шарами, — ответил я ему.
— Это когда я в тебя ими кидал? — слегка по-детски обиделся Луи.
— В Плесси-ле-Туре, — ответил я ехидно и с наглой мордой.
— Неправда ваша. Не было меня там. Я был в Амбуазе. — Ну прям уличный хулиган, пойманный за руку, а не герцог. — В Плесси я попал, когда ты уже оттуда сбежал и, крупно поругавшись с Пауком, я последовал за тобой. Вы только представьте себе, мессиры: этот старый пердун — Паук, желает, чтобы его уродка Жанна от меня понесла. И повелевает мне один раз в месяц устраивать свидание с собственной женой в постели. Чуть ли не со свидетелями…
— Это к делу не относится, — перебил я его. — Хочешь, дери свою Жанну — она твоя жена, в конце концов. Не хочешь — не трогай. Ты лучше скажи: что там с моими людьми? Теми, которые прикрывали мой отход?
— А что с ними станется… — с ленцой поведал Орлеан. — Тех, кто мертв, отпели и похоронили с дворянскими почестями — все же погибли в бою. А те, кто жив, сидят в башне.
— Кто погиб?
— Насколько мне сказали, с твоей стороны только твой казначей отдал богу душу, перед тем заколов двоих и еще троих серьезно ранив. Остальные твои вассалы в разной степени порезанности, но живы все. А вот милый дядюшка недосчитался восьмерых своих любимых гвардейцев из скоттов. И был очень зол.
Вошли слуги в ливреях бретонского дома и быстро «накрыли поляну» на столе у окна. Ничего особенного — холодные закуски, хлеб и вино.
Вставили по факелу в напольные треножники, на стол — пятирогий подсвечник, запалили светильники и так же молчаливо удалились, как и вошли. Просто тени, а не люди.
Орлеан наконец-то слез с кровати и, волоча за собой трехногий табурет, подсел к столу, где мы с бретонским герцогом оккупировали оба стула. Больше не было.
Его собака так и осталась валяться на кровати.
— Ухаживайте за собой сами, — напутствовал нас Франциск Второй Бретонский. — Я специально отпустил всех слуг, чтобы никто нас не подслушал.
И сам налил себе сидра в оловянный кубок, показывая пример.
— Вы пока тут покукуйте на пару, а я поем, — сказал Луи, потирая руки, как муха лапки перед обедом. — Если бы не твои византийские хитрости, Бретань, то мы давно бы уже наелись всяких вкусностей за столом у дюшесы. И обязательно чего-нибудь горячего. А не давиться этой походной сухомяткой, которая уже на охоте надоела.
— Скажи еще, что твой знаменитый повар напрасно тут у меня простаивает, — хмыкнул Франциск с набитым ветчиной ртом.
На что д'Орлеан только безнадежно махнул рукой. Сказать что-либо с полным ртом он был не в состоянии.
Ветчина действительно была выше всяческих похвал, вкус прямо как при советской власти до косыгинских реформ — я немного попробовал из любопытства. Но есть я уже не хотел — только что вылез из-за обильного стола, накрытого любящей теткой. Так, для вида положил на тарелку по кусочку от каждого сорта сыровяленой колбасы, чтобы только тарелка не пустовала. Налил себе сидра и потихоньку прихлебывал, надеясь из герцогской пикировки вынести немного полезной информации.
Обломись…
— Наварра, а ты что сидишь, как засватанный, — кинул в меня шпильку Орлеан. — Анна де Франс давно замужем, а в койке хочет видеть только того, кто там никогда не окажется, — меня. А я ей вовек не прощу того, что меня женили на ее сестре. Она так захотела, чтобы я таким образом оказался к ней поближе. Нет, это надо же… У одних и тех же родителей одна дочь — красавица, а вторая — уродка. И вот на этой уродке заставили жениться именно меня и только потому, что меня возжелала красавица. За что мне такая кара, Господи!
— Можно подумать, что тебе в Амбуазе спать не с кем, — хмыкнул Франциск. — Или считаешь, что в монастыре тебе было бы веселее?
Луи соорудил себе многоэтажный сэндвич — привет будущему английскому бренду, и, прожевав солидный от него кусок, сказал мне, не обращая внимания на подколки Бретани:
— То, что ты затащил ее в койку, еще ничего не значит. — Орлеан вдруг пропищал фальцетом: — «Я тогда закрываю глаза и представляю себе только тебя». Это она мне в ухо дышала, когда соблазнить хотела сразу после своего замужества. И вообще она за мной с двенадцати лет бегает.
— Так что, это в меня ревнивый сеньор де Бурбон шариком кидался? — попробовал я узнать, что же именно там произошло, в Плесси-ле-Тур.
— Не знаю, не видел, — снова ушел Орлеан в несознанку. — Говорил же тебе, что меня там не было. Так что на меня не греши. Не нужна мне Анна де Франс. Я с удовольствием взял бы в жены другую Анну, если римский папа соблаговолит все же аннулировать мой брак из-за слишком близкого родства с этой горбатой кривоножкой.
— Он это говорит о моей кузине? — повернулся я к тезке, проверить мои предположения. — Я не про кривоножку, а про «другую Анну».
— А что такого? Чтобы осчастливить ее супружеской постелью, можно и подождать лет десять. Главное — статус, — ответил отец милой ангелоподобной крошки, которую мне сегодня представили.
— Но она же — невеста Эдварда Английского? — удивился я такой быстрой политической переменчивости.
— На англичан надежды мало, — вздохнул герцог. — Лорды никогда не выполняют взятых на себя обязательств. А Бретань должна оставаться независимой от короны Франции.
— И для этого ты готов отдать кроху замуж за второго претендента на эту корону, — засмеялся я, — где логика? Выдай ее лучше за императора.
— Не, за императора не надо, — вмешался Орлеан, прихихикивая над собственными советами. — У него власти мало и денег вечно нет. Лучше всего за курфюрста.
— Молодой ты еще, — буркнул мне Франциск. — Нет никакой логики в деяниях царей. Один божественный промысел. Вот наденешь корону Наварры — узнаешь, каково вошке вертеться на гребешке. Сидра еще налить?
Это собрание двух принцев крови и одного владетельного герцога мне все больше напоминало «соображение на троих» в родных пенатах. Так и ждал, что кто-то из них сейчас начнет меня пьяно домогаться сакраментальной фразой: «Ты меня уважаешь?»
Наконец, насытившись, герцоги приступили к главному блюду — охмурению меня. Причем вопреки моим ожиданиям сложной многоходовой интриги, они вовсе не стали строить сложные уборные, а рубанули сплеча.
— Наварра, ты с нами в одной лодке, — заявил Орлеанский, сыто рыгнув, — хочешь ты этого или не хочешь. Такова структура момента. Вот мы и желаем знать: ты с нами или против нас? Или будешь один отсиживаться на своей горе?
— Да согласен я, — брякнул я быстро, чтобы создать видимость моего «не раздумывания». — С союзниками всегда ловчее пинать Паука, чем без них.
— Золотые слова, — сказал Бретонский. — Ну если мы в главном поладили, то можно пройтись и в тронный зал.
С этими словами Франциск взял со стола серебряный колокольчик на резной ручке из слоновой кости и позвонил в него.
Раздался звук как на последнем звонке в школе.
В дверях появился пожилой ливрейный слуга. Бритый. Пожалуй, в Бретани зарождается новая европейская мода.
— Предупредите дюшесу и ее гостей, что через четверть часа мы ждем их в тронном зале. И принесите туда приготовленный поднос под покрывалом, что в моем кабинете, — приказал герцог.
Слуга поклонился и вышел. Ни слова не говоря. Вот это вышколенность прислуги! И ведь сам дюк Бретонский ни секунды не сомневается, что его приказ будет выполнен именно так, как он сказал. Точно и в срок. Уважаю.
— Я должен переодеться, — заявил Орлеанский и встал из-за стола.
— Не задерживайся, — предупредил его Бретонский.
И герцог Орлеанский вышел из помещения вместе со своей собакой, моментально покинувшей ради своего хозяина такую мягкую постель.
И снова прозвучал звонок в руке бретонского герцога.
Появился тот же слуга в дверях.
— Инфанта Наваррского проводите со всем почтением к моей жене.
Я бросил последний взгляд на витраж. Солнце уже село в океан, где-то там на западе.

Дон Саншо, пока мы выдвигались от обеденного зала к тронному, активно хвалился, как ловко он выполнил свою миссию, договорившись с моей тетушкой об избавительном молебне в замковой капелле. Завтра утром. А чтобы все наши люди могли в полном составе принять участие, тетя на постоялый двор пришлет копье своих гвардейцев для охраны нашего имущества.
Когда мы всей толпой вошли в зал, то герцог уже стоял на тронном возвышении, облаченный в горностаевую мантию, крытую белым бархатом.
Ниже него, на первой ступеньке тронной лестницы стояли герцог Орлеанский и бретонский бастард граф Франсуа де Вертю, барон д'Авогур — сын законной любовницы герцога Антуанетты де Меньеле. Они также облачились в горностаевые мантии: бастард — в белую, а Орлеан — в синюю.
По большому высокому залу, в котором днем я знакомился со своими кузинами, бродили трепетные отсветы десятков факелов, нагнетая атмосферу некоторой загадочной торжественности. Два шандала у стола, освещавшие покрывало, судя по угловатым очертаниям, скрывавшее под собой шкатулку. Это добавляло интриги.
Неприметный церемониймейстер, тоже бритый, с завидной сноровкой расставил всех присутствующих по своим местам вдоль стен, только нас с доном Саншо пригласил выступить в центр зала, напротив герцога.
После этого церемониймейстер красивым жестом сдернул покрывало со светлой шкатулки — мне показалось, что она сделана из карельской березы, и, открыв ее, отступил к стене, сбоку от трона.
Маршал бретонского двора граф Генгам — единственный, кто тут был бородатым, — стукнул резным посохом в пол и торжественно произнес зычным басом:
— Капитул ордена Горностая в составе: великого магистра дюка де Бретань, казначея конта де Вертю и командора провинции Франс дюка д'Орлеана, открыт.
Дамы присели в реверансе. Мужчины склонили головы.
— Начнем, пожалуй, — сказал великий магистр. — Не будем тянуть: и так позднее время.
Маршал снова трижды бухнул в пол своим посохом.
— Дон Саншо Лоссо де ла Вега, инфант Кантабрии, в ознаменование проявленной доблести, был признан достойным войти в число кавальеров чести ордена Горностая.
Возникший как из ниоткуда за нашими спинами церемониймейстер прошептал:
— Подойдите к его светлости и встаньте на одно колено.
Только сейчас я обратил внимание на фигурные золотые цепи, которые украшали плечи и грудь обоих герцогов и одного графа. На каждом плече эта цепь состояла из четырех золотых звеньев с изображением горностая из полированной стали. На груди цепь замыкалась короной, свисающей на грудь.
Так вот ты какой, никем из историков не виданный, известный только по хроникам орден Горностая — высшая награда и знак доблести лучших рыцарей Бретани, отправленный в небытие после поглощения герцогства Францией!
Дон Саншо, прямой как свечка, торжественно опустился на одно колено.
Орлеан подал Бретани старинный, как бы не времен Меровингов, меч с простой крестовиной и большим «яблоком» на однохватной рукояти.
Франциск Второй, приняв меч, по очереди коснулся кончиком клинка плеч инфанта. Сначала левого, потом правого. Затем сказал:
— Встань, башелье.
Орлеан тут же воскликнул:
— Приветствуем первого кавальера чести ордена Горностая из провинции Пиренеи. Встань, брат наш, и скрепи поцелуем этот обряд.
Бретонский бастард взял из шкатулки серебряную цепь и надел ее на шею инфанту.
Дон Саншо по очереди расцеловался с капитулом и вернулся ко мне, встав слева. Я понял, что следующая очередь — моя, и что вообще это мое торжество, а Саншо просто оказался в нужное время в нужном месте. Везунчик.
А церемониймейстер уже шипел мне в ухо ту же фразу, что немногим ранее Саншо.
И снова бухнул по полу своим жезлом маршал.
— Дон Франциск, принц Вианы и Андорры, суверенный виконт Беарна, конт Бигорры и Фуа, инфант Наварры, — услышал я басовитые раскаты, становясь на колено.
— Возлюбленный племянник мой, в ознаменование проявленной тобой доблести ты вводишься в число кавальеров чести ордена Горностая, — воскликнул верховный магистр, добавив в голос торжественности.
И старинный меч в его руках хлопнул меня плашмя по плечу.
Затем бретонский бастард надел на меня золотую орденскую цепь.
После ритуального поцелуя бретонский герцог негромко прошептал:
— Наварра, не торопись.
Четыре пажа внесли в зал красную горностаевую мантию и накинули ее мне на плечи.
— По решению капитула ордена Горностая кавальер чести дон Франциск Наваррский назначен пожизненным командором орденской провинции Пиренеи, — провозгласил Орлеан, сворачивая пергаментную грамоту со свисающими с нее свинцовыми печатями в рулон и передавая ее мне.
После этих слов граф де Виртю передал герцогу Бретонскому шкатулку со стола.
— В этой шкатулке ваши орденские грамоты и еще одиннадцать знаков ордена Горностая, для кавальеров, которых ты удостоишь этого сана, брат мой, — объявил герцог Бретонский. — Выбери людей, достойных этой чести, верных и отважных, для нашего общего дела. И еще там пять знаков сержантов ордена для образца. Сколько будет в твоей провинции сержантов ордена — решать тебе, ты командор. Но знаки для них делать будете уже сами. Кавальеров чести в твоей провинции всегда будет только двенадцать, по числу апостолов Бога нашего Иисуса Христа. Новый кавальер будет удостоен этого сана только после кончины кого-либо из избранной дюжины.
Ага… Зашибись, как все тут ловко устроили хитромудрые герцоги. Дали нам с Саншо ордена за образцово-показательный драп, при котором мы потеряли людей и коней, казну и знамена, а выставили дело так, что мы еще и герои. И не подкопаешься: не за храбрость же наградили, а за доблесть. А доблесть — понятие растяжимое. Иной раз, чтобы отпихнуться от подобных наград, люди действительные подвиги совершали.
Пока все это бла-бла-бла торжественно произносилось, мне припомнился рассказ отца про времена Великой Отечественной войны. Осенью сорок третьего года Красная Армия уперлась в узел обороны немцев около города Пропойск в Белоруссии. И ни в какую. Слишком сильную и грамотную оборону выставили немцы по речке Проне, слишком упорно сражались. А каждый штурм только множил наши потери. Патовая ситуация создалась. Этакий тяни-толкай. А потом немцы совсем обнаглели и серией контрударов отобрали обратно несколько деревень и ликвидировали часть плацдармов. Под угрозой срыва оказалась вся Гомельская наступательная операция.
Вот тогда командующий фронтом генерал армии Рокоссовский лично приехал в расположение сто десятой стрелковой дивизии морской пехоты — последнего резерва фронта. Построил личный состав и пообещал:
— Сроку вам — сутки. Если вы через двадцать четыре часа не возьмете город, я лично добьюсь у верховного главнокомандующего для вашей дивизии почетного наименования Пропойской.
Кто бы сомневался, что после такого обещания морячки немцев из города буквально вынесли. С опережением графика на два часа.
Так что награды разными бывают. Мне вот за эту где-то стыдно, хотя и понимаю, что наградили не меня лично, а мой статус наследника престола. Не столько им я сам нужен, сколько орденская организация в моем королевстве. Но вот зачем она им? Пока неясно.
Глянул мельком по лицам своих людей. Смешков и глумливых взглядов не заметил. Серьезно все воспринимают и вроде даже как гордятся мною.
Если так, други, то вам и начинать мою наваррскую опричнину под знаком Горностая. Герцог думает, что сильно меня ограничил дюжиной рыцарей, но он ошибается. Рыцари чести Горностая будут у меня комтурами, орденскими баннеретами, а реальными башелье ордена станут орденские сержанты. И для того, чтобы ими стать, золотые шпоры нужно будет уже иметь. А еще слуги могут быть в ордене, министериалы и фамилиары — для людей незнатных.
Вот так-то вот. Мы-то дураки, а вы-то — нет?
Принял я шкатулку с грамотами и знаками из рук герцога. Кивком головы подозвал оруженосца своего Филиппа и передал ему на хранение этот презент из Нанта.
И только собрался вернуться на свое место, как герцог мне снова шепнул:
— Стой на месте. Обернись.
Между шпалер заинтригованных придворных к нам медленно и торжественно шла моя тетя дюшеса. За ней две очень неплохих на рожицы фрейлины несли на бархатной подушечке с кистями по углам походную корону инфанта. Восемь золотых трилистников земляники на ободе, шириной в два пальца, вперемежку с имитацией жемчужин, крытые шапочкой из красного бархата. Драгоценных камней на этой короне не было — она же походная, сиречь облегченная. Грамм на двести, не больше. Максимум — триста.
— Мы с мужем решили по-родственному восстановить похищенную у тебя в Плесси-ле-Туре корону, ибо негоже инфанту путешествовать без нее. Позволь мне надеть ее на тебя, — проворковала заботливая тетушка.
Фрейлины поднесли подушечку герцогине, подав ее в реверансе, — как жаль, что декольте еще не в моде! Тетя сняла с подушки корону и двумя руками подняла ее выше своего лица.
Я слегка наклонил голову.
«Дудки вам, — подумал я, — коленопреклоненным свою же корону ни от кого, даже от родной тети, принимать не буду. А то еще они и вассальной клятвы от меня захотят.
Обломись, тетя.
Родство родством, а власть — врозь».
Тетя Маргарита, приподнявшись на цыпочки, с укоризненным взглядом попыталась надеть на меня корону. Но это у нее не получилось — ростом не вышла.
Тогда я, по примеру Наполеона Бонапарта, взял из ее рук эту корону и водрузил себе на голову.
Сам.
На этот раз — победа.
А сколько еще таких ловушек расставлено для меня во вроде бы невинных, но очень символичных для жителя пятнадцатого века жестах, я даже представить себе боюсь.
После водружения короны мы с тетей троекратно облобызали щеки друг друга, а ее фрейлины, легким приседом изобразив, что они якобы стали на колено, разом поцеловали мои руки. Одна фрейлина — правую, другая — левую. С чувством приложились, не номер отбывали.
На этом церемония закончилась. Если не считать легкого фуршета на пару бокалов вина и нескольких взаимно-похвальных тостов. Со всеми при этом шапочно перезнакомился. Но ночевать во дворце мы под благовидным предлогом отказались.
Вроде все повидали.
Все, да не все. Законную любовницу герцога кавалерственную даму Антуанетту я так и не удостоился лицезреть.

Обратно город проезжали в сопровождении герцогского сенешаля графа де Пентьевера. Иначе нас просто не пустили бы в ворота — солнце уже зашло.
Сопровождали нашу кавалькаду двенадцать пажей с факелами и копье сержантов гвардии дюшесы. Наверное, по дороге не одного бюргера, унимавшего повышенное сердцебиение, заставил спросонья креститься, отражаясь от сплошных стен городских улиц, тот грохот, который издавали наши кони и доспехи в ночной тишине.
Шкатулку с орденскими знаками вез Филипп, сопровождаемый по бокам двумя жандармами в полном облачении. Даже кони — в латах. И пики вздернутые подвысь.
Я в этот раз двигался в колонне один, прямо за сенешалем, так и не сняв корону и мантию. И неторопливо размышлял, что одну королевскую регалию я уже обрел. Повысил, так сказать, свой левел. Столько горностаевых хвостов на этой орденской мантии, что такого количества не найдется у королей Арагона и Кастилии разом. Да и с цветом — Наваррским и Вианским, тетя мне наверняка нарочно подгадала, чтобы было мне в чем короноваться в Помплоне, несмотря ни на какие препоны. В том числе и возможную кражу мантии недругами. Как сказала тетя на прощанье — мантия такая там всего одна. А без нее и коронация не коронация.
Ночь.
Абсолютно темный город.
Тонкий серп луны, мелькающий между сине-черными силуэтами остроконечных крыш, труб и флюгеров. Ясное звездное небо над городом.
Темные ущелья улиц.
Факельное шествие уставших всадников в стальных доспехах, на которых играли блики от трепетавшего открытого огня. Приглушенные цветные пятна котт, попон и султанов. Эта мрачная эстетика в стиле Чюрлениса отдавалась в сердце моем неосознанным еще чувством сопричастности меня к этому времени. Быстро же я в него вписался… Как и не было у меня долгой жизни в стране под названием СССР и ее огрызке под названием Эрэфия. Сердце трепетало, как у мальчишки, разбрасывая по телу жаркое томительное волнение.
Это за мной идут мои воины.
Это я их вождь!
Это для меня весь почет!
Эти люди готовы умереть, чтобы я, а не кто-то другой сел на трон их страны.
Вправе ли я не оправдать их ожиданий?
Пролетавший над нами нетопырь с испуганным криком метнулся в сторону и чуть не убился об стену, в последний момент вырвавшись ввысь, как истребитель на вертикали.
К чему этот знак в моей судьбе? Спросить бы авгура, который бы растолковал и разложил по полочкам это знамение, так ведь нет их уже почти тысячелетие. Сгинули вместе с античным Римом, и не будет мне ауспиций.
Обходись без помощи высших сил, парень.
Сам.
Все сам.
И черт с ними, с авгурами. Пусть ведет меня русский Авось по этому минному полю.

Москва, 2013.

Глоссарий

Авгур  — в Древнем Риме жрец, дававший предсказания по внутренностям и полету птиц.
Авось  — бог случая и удачи в славянской мифологии.
Агностик  — человек, который не верит ничему, что не может быть подтверждено органами чувств, и который считает, что доказать существование или несуществование Бога невозможно.
Алава  — одна из трех провинций в современной Стране Басков, Испания.
Алебарда  — гибрид пики и топора XIV–XVIII вв. с длинным пером по оси древка длиной от 150 до 200 см. Топор мог иметь самую разнообразную форму и часто — длинный шип или крюк на обухе для стаскивания всадника с седла. Нижняя часть древка имела заостренный подток (пятку).
Алеманы  — германский союз племен. Позже стали известны под именем швабов.
Андалузская порода лошадей  — порода из Испании, пользовавшаяся всемирной славой в XVI–XVIII вв. Андалузские лошади стояли в конюшнях практически всех европейских монархов и многих вельмож. Этих лошадей считали лучшими «для парада и для войны». В те времена значение этой породы для мирового коневодства было сопоставимо со значением чистокровной верховой породы в поздние эпохи.
Апанаж  (фр.  apanage — удел, от позднелат.  appano — «снабжаю хлебом») — земельные владения или доходы с них, которые передавались члену королевской семьи во временное владение, переходящее в случае его смерти обратно государству.
Арбалет  (др. — русск.  — самострел) — известный еще с Древней Греции механический лук. Состоял из ложа с желобом для болтов и спусковым механизмом, металлических плеч и натяжного устройства. Последнее бывало трех видов: 1) «козья нога», носившаяся на поясе; 2) зубчато-реечный механизм с воротом; 3) блочное натяжное устройство. Усложнение взвода тетивы повышало мощность натяжения арбалета, соответственно — дальность полета и пробиваемость болтов.
Аркебузир  — пеший воин, вооруженный аркебузой.  Конные аркебузиры появились в Италии в 1496 г., во Франции — в XVI в.
Аркебуз  — вид арбалета, стреляющего круглыми пулями.
Аркебуза  — гладкоствольное дульнозарядное фитильное ружье. Изобретено в 1379 г. в Германии. В XV в. аркебуза трансформировалась в ручное огнестрельное оружие. Калибр ок. 20 мм. Приклад узкий, изогнутый, при стрельбе брали подмышку.
Армет,  или армэ, — рыцарский шлем XV–XVI вв. В отличие от гранд-бацинета,  в армете бугивер  из двух раскрывающихся лицевых половинок составлял единое целое с остальными частями шлема. В закрытом положении фиксировались штифтом на подбородке. Позже бугивер стал единым и присоединялся к височным частям шлема, что позволяло откидывать его как забрало. Нижняя часть бугивера крепилась ремнем с ронделем к затылочной части шлема. Почти всегда армет опирался на плечи и не позволял поворачивать голову, однако этот шлем мог иметь бармицу  и не крепиться к кирасе. Вариантов этого шлема — множество.
Атеист  — человек, верящий в то, что Бога нет.
Ауспиции  — в Древнем Риме гадания по наблюдениям за полетом и криком птиц с целью узнать «волю богов».
Бакалавр  (фр.  chevalier bachelor — башелье, англ.  knight bachelor — башилор, от позднелат.  baccalarius — вассал вассала, от baccalaria — поместье) — низшая степень рыцарства. Частный титул человека, посвященного в рыцари, но не входящего в духовно-рыцарские ордена. Бакалавры имели право сражаться только под чужими знаменами, где бакалавр командовал копьем.  Отличительный знак — золотые шпоры и длинные заостренные косицы вымпела на копье.
Баклер  — кулачный щит. Использовался пехотинцами. Часто имел вместо умбона  длинный шип, которым можно было атаковать как кинжалом.
Банда  (ит.  banda, фр.  bande) — 1) военная и территориально-административная единица Византийской империи, выставлявшая 200–400 воинов пехоты или 50–100 конников. Каждой бандой командовал комит. Объединение пяти-семи банд образовывало турму, основное воинское подразделение византийской фемной системы; 2) в Средние века — отряд наемного войска, самостоятельный или как часть компании  (роты). Свое нынешнее значение получило от банд ландскнехтов,  склонных к грабежам мирного населения.
Банко  — мебель менялы: стол со скамейкой, похожий на школьную парту. От нее произошло современное слово «банк».
Баннера  — знамя. Слово восходит к позднелат.  слову banneretus.
Баннерет  — рыцарь (не всегда, бывали и оруженосцы-баннереты), имеющий право вести в бой группу конных воинов под знаменем с изображением его собственных геральдических символов. Знамя баннеретов — банне  ра — имело квадратную форму, чтобы его можно было легко отличить от сужающихся на конце вымпелов рыцарей-бакалавров. Кроме того, им дозволялось использовать фигуры щитодержцев  в своем гербе. Рыцарь-баннерет стоял в феодальной иерархии выше по званию, чем рыцарь-бакалавр (башелье), но ниже, чем барон. В отличие от барона баннерет не являлся дворянским титулом, но был пожизненным рыцарским званием. Армий с постоянным составом во времена рыцарства не существовало, военная служба неслась от случая к случаю как вассальное обязательство по мере ее необходимости у сеньора. Служба могла нестись как лично, так и/или с небольшим самостоятельно набранным военным отрядом. Эта социальная роль рыцарей была ключевой: сюзерен, который не мог положиться на нее, рисковал остаться без отмобилизованной армии в случае объявления войны. Альтернативой было замещение рыцарского сословия наемниками в качестве основы вооруженных сил: кондотьерами, рейтарами или ландскнехтами, но они часто оказывались дорогостоящими и ненадежными, не говоря уже о возможности перекупки их противником за большие деньги, частых случаях дезертирства и мародерства в свою пользу. Титул баннерета, с правом демонстрации личного знамени, даровался за отличия, проявленные им лично на поле боя ритуалом отрезания косиц от рыцарского вымпела.
Барбют  — он же «венецианский салад». Шлем XV — сер. XVI в. Творчески переработанная версия спартанского шлема античности. Боевой шлем закрывал всю голову до плеч, кроме Y- или Т-образного выреза в лицевой части. Не препятствовал обзору, дыханию и движению головы.
Бармица  — кольчужное, реже — ламеллярное, ожерелье, крепящееся на скобы к нижней части шлема. Элемент защиты горла, шеи, верхней части груди и спины. Иногда бармица использовалась для защиты лица в виде кольчатой личины.
Барон  (позднелат . barus с первонач. значением — слуга) — частный титул владельца баронии. В баронию входило не менее трех рыцарских/дворянских ленов. Баронии не могли свободно продаваться без разрешения монарха. Барон — крупный владетельный сеньор, изначально непосредственный вассал короля/императора, позднее просто почетный дворянский титул. Дети виконтов и младшие сыновья графов носили титул барона без баронии. В Германии бароны с аллодиальным имением назывались фрейгерами (нем.  Freiherren — свободный господин). В Священной Римской империи германской нации все рыцарские семьи с префиксом «фон» или «цу» были признаны баронами, как бы они ни назывались. Сыновья и дочери баронов в Германии носили титул барона и баронессы. В Южной Италии титул барона был введен норманнами в XI в., и первоначально барония должна была состоять минимум из двух поместий. В Северной Италии этот титул ввели лангобарды несколькими столетиями позже. В Испании в благородной иерархии барон стоит ниже виконта, но выше титула сеньор (сьер).
Бастард  — полуторный седельный меч XV–XVII вв. с прямым обоюдоострым клинком от 90 до 110 см. Название свое получил оттого, что его возили прикрепленным к седлу коня, а не носили на теле рыцаря.
Бацинет  — открытый шлем нач. XIII–XVI вв. Использовался вместо хауберга,  носимого под горшковым шлемом.  Защита лица ограничивалась наносником  и бармицей.  Крепился к голове подбородочным ремнем. Поздние модификации имели очень широкий отстегивающийся наносник. В XIV в. наносник эволюционирует в вытянутое вперед конусовидное забрало «собачья морда». Забрало крепилось: 1) к лобной части бацинета на один шарнир и ремнем за затылочную часть шлема — этот способ позволял откидывать или отстегивать забрало, которое могло полностью сниматься и не мешать одеванию горшкового шлема; 2) к височным частям шлема. Позднее этот шлем эволюционировал в гранд-бацинет. 
Башелье  — французское название бакалавра.  Рыцарь низшей ступени, однощитовой рыцарь. В течение Столетней войны XIV–XV вв. появились богатые и потомственные башелье. К XVI в. все низшее дворянство и рыцарство во Франции объединилось в титуле шевалье.  См. Бакалавр. 
Белый доспех  — с кон. XIV в. не покрытые краской и не вороненые доспехи. Характерными чертами были латная юбка без набедренных щитков и кираса. Со временем эволюционировал в миланские доспехи. Имел меньшую гибкость и степень свободы, но бо  льшую надежность, чем крупнопластинчатая бригантина. Использовался со шлемом гранд-бацинет  и латными рукавицами. 
Бодигард  — телохранитель. Буквально — стража тела (англ.). 
Болт,  бельт — арбалетная стрела.
Бригантина,  бриганта — доспех XIII–XVII вв. из стальных пластин на кожаной или тканевой основе с перекрыванием пластинами краев друг друга. Бригантина с латной защитой конечностей составляла латно-бригантный доспех. Также существовал кольчужно-бригантинный, шинно-бригантинный и полный бригантинный доспех. Три основных вида бригантин: 1) классическая, использовалась рыцарями в XIII — середине XIV в. После — ополченцами и наемниками. Изготовлялась из мелких пластин. Часто производилась в безразмерном варианте с подгонкой ремнями на спине и плечах. Могла иметь кольчужную юбку; 2) крупнопластинчатая бригантина (корацина)  использовалась рыцарями с начала XIV до начала XV в. Изготовлялась точно по фигуре. Имела разъемный нагрудник и отдельные пластины, защищающие спину. Застегивалась ремнями на груди и плечах. Юбка ламинарной конструкции. Иногда задние сегменты юбки отсутствовали для удобства сидения в седле. Поздние экземпляры корацины состояли из двух нагрудных пластин, двух пластин, защищающих живот, четырех боковых и двух спинных. С появлением кирасы корацина исчезла из обращения из-за высокой стоимости; 3) бригантина с пластроном использовалась с середины XIV в. Изготовлялась путем приклепывания к классической бригантине кованого нагрудника (пластрона). Застегивалась ремнями на спине. Часто бригантины состоятельных людей покрывались снаружи дорогими тканями и проклепывались золотыми кнопками.
Брэ  — нижнее мужское белье по типу «семейных» трусов длиной ниже колен.
Бугивер  — деталь доспехов, защищающая подбородок и шею. Был как подвижным, так и жестко закрепленным к шлему или горжету. 
Бугурт  — рыцарский турнир, в ходе которого две группы рыцарей, вооруженных затупленным оружием, сражались отряд на отряд свалкой.
Ваганты  (от лат.  clerici vagantes — странствующие клирики) — 1) в XI–XV вв. в католической Европе — бродячие певцы, способные к сочинительству и исполнению песен или сказаний, часто были духовного звания. Их песенное творчество в концепции любви и образе возлюбленной, совершенно лишено типичных для лирики трубадуров и миннезингеров феодальных отношений (куртуазное служение даме и т. п.), зато воспевается земная радость плотского наслаждения; грубое описание нагого женского тела; 2) студенческие товарищества или отдельные школяры, переходившие из одного университета в другой.
Валет  (фр.  valet от ст. — фр.  vaslet, от галло-романского  vassellittus, от кельтского  vasselet — уменьшительное от лат.  vassallus, от vassus — слуга) — в Средние века обозначение младших придворных и таких специалистов, как художники или поэты при королевском дворе, но чаще — камердинеры, ответственные за одежду и личные вещи сеньора. В рыцарской иерархии валет стоит выше пажа, но ниже оруженосца. 
Варяги  — то же что и викинги, только с южных берегов Балтийского моря, которые в раннем Средневековье были заселены славянами, данами, пруссами, курлами, эстами, куршами и ижорой.
Варяжский язык  — язык, на котором говорят варяги. В данной книге — авторский произвол.
Варяжское море  — Балтийское море.
Валийцы  — лучники, принесшие английской армии славу в Столетней войне; традиционно набирались в Уэльсе.
Вассал  (лат.  Vassallus, Vassus), иначе ленник, феодал, помещик — лицо, обязанное сеньору личной верностью и службой, за что вассал получал в личное или наследственное пользование землю (лен, фьеф, феод, поместье) или ренту. Главной обязанностью вассала было несение за свой счет военной службы в течение определенного срока (во Франции с конца XI в. и в Англии с начала XII в. — 40 дней в году, на Руси — год через год), дольше вассал служил за плату от сеньора. Кроме того, вассал должен был участвовать в суде и совете (курии, хунте) сеньора, содержать в известных случаях господина и его свиту и нести некоторые платежи экстраординарного характера, прежде всего помощь (auxilium) для выкупа сеньора из плена, его свадьбы и пр. Сеньор, со своей стороны, был обязан кроме передачи земли защищать личность вассала и его имущество. Вассальная зависимость не ущемляла личной свободы лица, отдавшегося под покровительство. Договор о вассалитете был выгоден для обеих сторон и оформлялся особым торжественным обрядом — оммажем,  сопровождался клятвой верности (foi) вассала сеньору. Неисполнение обязанностей со стороны вассала или сеньора влекло за собой расторжение договора и нередко — феодальную войну. Вассал вассала не являлся вассалом сеньора.
Вассалитет  — система отношений личной зависимости одних феодалов от других.
Вассало  (ит.  Vassallo) — помещик, вассал. Низший дворянский титул в итальянских государствах. Равный русскому титулу «сын боярский» или французскому шевалье.
Вассальные мурманы  — норманнские поселения на побережье Биаррица с 840 г., вассальные наваррским королям, затем французским. Многие из норманнов осели в этой местности, занимаясь китобойным промыслом. Жили своими общинами и законами, им даже запрещали жениться на местных женщинах. Их обособленная община просуществовала до конца XIX в., после чего потомки викингов окончательно ассимилировались с местным населением.
Видам  (фр.  vidame) — в феодальной Франции и Германии светский наместник епископа. Первоначально видамы занимали должность епископских экономов и управляющих имениями, но постепенно приобрели более самостоятельное положение и впоследствии, сохранив свой первоначальный титул, сделались наследственными владельцами и собственниками тех самых имений, которыми лишь заведовали. В феодальной иерархии видамы приравниваются к виконтам. 
Викарий  (лат.  vicarius — заместитель) — в католицизме несколько видов викариев: 1) Апостольский викарий (лат.  vicarius apostolicus) — епископ или священник, назначаемый Святым Престолом для управления апостольским викариатом;  2) Генеральный викарий (лат.  vicarius generalis) — представитель епархиального епископа в области общего управления; 3) Епископский викарий (лат.  vicarius episcopalis) — представитель епархиального епископа в области управления; 4) Окружной викарий (декан), выполняющий административные и пастырские функции по координации деятельности приходов в определенной части епархии — деканате; 5) Приходской викарий (лат.  vicarius paroecialis) — священник, назначаемый в помощь настоятелю в осуществлении пастырского служения во всем приходе, в определенной его части или для некоторой группы прихожан, или для несения определенного служения сразу в нескольких приходах. В приходе может быть назначено несколько викариев. Назначается епархиальным епископом и обязан замещать приходского настоятеля в его отсутствие; 6) Судебный викарий — судья в епархиальном церковном суде, назначается епископом, составляет единый суд вместе с епископом; не может рассматривать дела, которые епископ оставил за собой; 7) Папы римские называли себя викариями Христа на земле.
Виконт  (фр.  vicomte от лат.  vice comes, букв. — заместитель графа) — титул европейского дворянства, средний между бароном и графом. Изначально чиновник — заместитель графа на определенной территории графства, затем феодальный наследственный владетель виконства, позже — почетный дворянский титул. Так же титулуют старших сыновей графа при его жизни. В немецком и русском дворянстве титул виконта отсутствует, аналогом можно назвать лишь титул бургграфа. Однако в раннем Средневековье существовал титул вице-графа. В испанском королевстве титулом виконта стали награждать с середины XVII в.
Виллан  (от лат.  villanus — сельский житель) — категория феодально-зависимого крестьянства в Англии, Франции, Германии, Италии и Испании в Средневековье. Отличались от сервов, как крепостные крестьяне от холопов на Руси. Имели право перехода от одного сеньора к другому, свободу брака и наследования имущества.
Вице-граф  (нем.  Vizegraf от Vize — заместитель + граф) — в русской традиции этот частный немецкий титул переводится как виконт.  В феодальной иерархии стоит выше барона, но ниже графа. См. Виконт. 
Вице-конде  (исп.  vice conde) — частный титул испанского дворянства, равный титулу виконта в русской литературной традиции. Выше барона, но ниже графа (исп.  conde). См. Виконт. 
Вице-король  — см. Вице-рой. 
Вице-рой  (нем.  Vicekönig, фр.  и исп.  vice-roi, англ.  vice-roy) — вице-король: должность и ненаследуемый титул, в некоторых государствах присваивался высшим представителям королевской власти во владениях, лежащих за пределами метрополии. Так, Христофору Колумбу дан был титул вице-короля открытых им земель. Вице-королями назывались правители португальских владений в Индии (Васко да Гама), в Англии — правитель Индии. При династии Штауфенов в Римской империи существовали титулы вице-королей: ректора Бургундии и викария Италии.
Волос,  Велес (он же «волохатый» — волосатый) — сын Сварога. Бог жизненной силы и плодородия, «скотий» бог, бог полей, растений и урожая у древних славян. Его ипостась в христианстве — святой Власий.
Ганза  — торговый союз германских и польских городов для монополизации торговли на Балтике. Имел собственный военный флот.
Гаск  — житель Гаскони, гасконец. Народность, родственная баскам.
Генерал  (нем.  General, от лат.  generalis — общий, объединяющий) — термин появился в Средние века во Франции и Испании в виде прибавки к другим званиям (капитан-генерал, колонель-генерал, сержант-генерал), с XVI в. — особый чин. Германия и Австрия заимствовали его в нач. XVII в.
Генерал-лейтенант  (фр.  general — общий + lieutenant — держать место, заместитель) — во Франции XV–XVIII вв. генерал-лейтенантом называли должность наместника короля в провинциях, к примеру: генерал-лейтенант Гаскони; в XVII–XVIII вв. эта должность стала почетной наследственной привилегией отдельных аристократических фамилий. Эпизодически короли использовали звание генерал-лейтенанта французского королевства как временного заместителя короля, которое сменило звание королевского лейтенанта. В армии генерал-лейтенант означал заместителя командующего — генерала на поле боя. Эволюционировал в воинское звание в XVII в.
Генерал-капитан  (капитан-генерал) — с XIV в. высший воинский чин во многих армиях Европы, обозначение командующего всей армией на поле боя. Впервые это звание встречается в Венеции с 1370 г., где он был командующим флотом республики. В Испании чин капитан-генерал появился в середины XV в. как в армии, так и на флоте, оставался высшим воинским званием до XVIII в. В Англии впервые пожалован в 1520-х гг. королевой-регентом Екатериной Арагонской и присваивался до середины XIX в. королям Англии как верховным главнокомандующим вооруженных сил страны. Впервые звание капитан появилось в Средние века во Франции, где так называли начальников отдельных военных округов; с 1558 г. капитанами стали называть командиров рот, а начальников военных округов — генерал-капитанами. В XVI–XVIII вв. генерал-капитан занимал промежуточное положение между чинами генерал-лейтенант и маршал Франции. В 1508–1762 гг. капитан-генерал возглавляет сухопутные вооруженные силы Португалии, в XVII–XVIII вв. — португальский военный флот.
Генерал-сержант-майор  (фр.  sergeant-major-general) — в Средние века общий помощник генерала (генерал-капитана, главнокомандующего), командир армейской пехоты в бою и заместитель командующего по личному составу. Эволюционировал в звание генерал-майор.
Герб  (польск.  herb от нем.  Erbe — наследство) — передаваемый по наследству отличительный знак. Щит, на котором изображаются предметы, символизирующие владельца герба — человека, сословие, род, город, страну и т. п.
Герника  — духовная столица басков.
Герольд  (от лат.  heraldus — глашатай) — глашатай, вестник, церемониймейстер при дворах крупных феодалов; распорядитель на торжествах, судья на турнире (страж турнира): подавал знак к его началу и мог остановить слишком ожесточенный бой. Герольд должен хорошо знать генеалогию благородных семейств, чьи представители принимали участие в боях, и уметь распознавать гербы рыцарей, съехавшихся на турнир. Также ведал составлением гербов и родословий. На них возлагали объявление войны или мира, предложение сдачи крепости, подсчет убитых и раненых после битвы и оценку доблести рыцарей, возвещение о каком-либо распоряжении правительства и т. п.; они обязаны присутствовать при всех торжественных церемониях: коронации или погребении государя, возведении в рыцарское достоинство, торжественных приемах и проч.; труд герольдов оплачивался очень хорошо, к тому же отпустить присланного герольда без подарка считалось как бы неуважением к приславшему его государю. Там, где было несколько герольдов, старший над ними носил звание оружейного короля. Каждое государство делилось на несколько геральдических марок, бывших под наблюдением одного оружейного короля и нескольких герольдов с персеванами (к примеру, Франция в 1396 г. делилась на 18 таких марок).
Герсы,  они же герса или герс (от фр.  herse) — в замковой фортификации: опускная решетка для крепостных ворот, изготовленная из массивных металлических или деревянных деталей, заостренных внизу.
Герцог  (нем.  Herzog) — фр.  duc (дюк), англ.  duke (дюк), итал.  duca (дука, дуче, дож), исп.  ducue (дуке) — происходящие от лат.  слова dux (всякий полководец на суше и на море в Римской империи, а со времен императора Диоклетиана — главный военный начальник в провинциях), которых русская литературная традиция называет одинаково — герцог. У древних германцев герцог — избираемый военный предводитель; в период раннего Средневековья — племенной вождь, в период феодальной раздробленности — крупный владетель, занимающий первое место в военно-ленной иерархии после монарха. Во Франкском государстве герцоги превращены в должностных лиц короля, которым подчинялись правители отдельных областей — графы.  Карл Великий (768–814) в борьбе с племенным сепаратизмом упразднил герцогскую власть, но после его смерти она возродилась во Франции, Италии и Германии, где с ростом политической раздробленности герцогствами стали называться многие вновь образовавшиеся государства. Во Франции с ликвидацией феодальной разобщенности и утверждением абсолютизма королевской власти слово «герцог» (duc) стало просто высшим дворянским титулом. В скандинавских странах, Англии и Пиренейских государствах, где не существовало племенных герцогств, этот титул присваивался представителям высшей знати, прежде всего членам королевской фамилии и родственных ей семейств. В Англии герцоги составляют второй разряд принцев, следующий непосредственно за принцами королевской крови, перед маркизами. Австрия, чтобы отличать принцев и принцесс императорской крови от простых герцогов, ввела в 1453 г. титул эрцгерцога. Великие герцоги Германии обрели предикат «Его Королевское Высочество». В Российской империи титул герцога считался равнозначным титулу князя. Титул герцога Ижорского носил Александр Меншиков. В Германии герцоги равны принцам, но во Франции duc ниже по рангу, чем prince.
Гидальго  — см. Идальго. 
Гитанос  (исп.  somos gitanos — мы цыгане) — испанские цыгане, большая часть которых проживают сегодня в Андалусии. Создали в XV в. стиль фламенко.
Горжет  — элемент защиты горла, шеи, верхней части груди и спины. Горжеты бывали двух видов: 1) кожаные, покрытые стальными пластинами и служившие только для защиты; 2) стальные, к которым пристегивали элементы лат (наплечники и др.). Горжеты одевались на/под кирасу. Впоследствии выродились в декоративный знак различия офицеров.
Горшковый шлем  — закрытый шлем, «ведро», начало XIII в. По форме цилиндрический или горшкообразный. Поздняя модификация имела остроконечную верхушку и называлась сахарной головой. Турнирная модификация — жабья голова. Шлем имел на лицевой части две прорези. Ниже могли сверлиться отверстия для вентиляции. Шлем одевался поверх хауберга  и толстой шапки, опирался на плечи носившего, что вместе с шапкой защищало от сотрясения мозга при ударах по голове. Имел плохой обзор, не мог жестко фиксироваться относительно головы. После копейного удара часто снимался. С XIV в. использовался только на турнирах.
Готический доспех  — полный рыцарский доспех с середины XV до начала XVI в. Отличался большой гибкостью и свободой движений за счет некоторого снижения уровня защиты. Как правило, имел сильное гофрирование и рифление металлических пластин, позволяющее увеличить прочность и уменьшить вес лат.  Часто использовался вместе со шлемом типа салад,  или бугивер,  стальными перчатками. Характерные черты — углы и резкие линии. Минимальная дополнительная защита, часто вообще никакое дополнительное бронирование не использовалось. В комплект входила нижняя кольчуга. Вес ок. 20–25 кг. Турнирные доспехи были намного тяжелее.
Гранд  (исп.  grandeza) — класс высшей знати в Кастильском королевстве с XIII в., который кроме родственников королевского дома объединял всех выдающихся предками и богатством людей, называвшихся рикос омбрес (ricos hombres) в противоположность низшей знати — идальго.  К идальго обращались с титулом usted (vuestra merced — ваша милость), к ricos hombres — don. Слово rico обозначало не столько богатство, сколько влияние и могущество, т. е. соответствовало grande. Среди ricos hombres древнейшая знать — по крови (de sangre), другие стали знатны по богатству (de estado), третьи — по должности или по пожалованию (de dignidad). Уже в законодательстве Альфонса X Ricos hombres называются иногда грандами и сопоставляются с графами и баронами других государств. Символы их власти — знамя (право набирать войско на службу короля) и котелок (право содержать это войско). Обладая королевскими ленами, они были обязаны нести королю военную службу. Их достоинство было наследственное. Они были свободны от податей; без особого приказания короля их нельзя было привлекать к суду; в качестве советников они ограничивали власть короля, а в известных случаях могли перейти со своими вассалами на службу к другому государю и воевать против своего прежнего сюзерена. Гранды кроме преимущества занимать высшие государственные должности пользовались правом покрывать голову в присутствии короля и в собраниях кортесов сидели непосредственно позади прелатов. Если среди грандов встречается титул князя (principe), то только по внеиспанским владениям (в Сицилии, Неаполе, Наварре). С XIV–XV вв. появляются жалованные титулы графов, маркизов, герцогов. Vizconde и baron попадаются в Арагоне. Среди грандов выдаются еще almirante Кастилии и condestable Кастилии. Звание гранда и первоначально жалованные титулы не переходили по наследству, большинство их стало наследственными, когда сословие грандов утратило свое существенное значение. При Изабелле Католичке и Фердинанде власть этой высшей знати была сломлена Хименесом, а Карл V превратил ее в зависимую от короля придворную знать. С этих пор гранды разделились на три класса: 1) гранды I класса имели право надеть шляпу прежде, чем они начинали говорить с королем; 2) гранды II класса надевали шляпу после того, как они заговорят, и выслушивали ответ короля с покрытой головой; 3) гранды III класса могли покрыть голову, только уже выслушав ответ короля. Все остальные общались с королем, сняв головные уборы.
Гранд-бацинет  — закрытый рыцарский шлем середины XIV в. В отличие от просто бацинета  имел затылочную пластину, прикрывающую нижнюю часть шеи, и несъемное забрало. Появившийся бугивер  составлял со шлемом единый комплект защиты, который закрывал подбородок, горло, ключицы и крепился на штифтах к шлему и кирасе. Опирался на плечи и лишал возможности поворачивать голову. В защитных свойствах гранд-бацинет немного уступал горшковому шлему, но благодаря своей универсальности вытеснил его с поля боя и потеснил на турнирах. Эволюционировал в армет. 
Граф  — термин встречается с IX в. в латинских рукописях в значении «писарь» и означал должность грамотного королевского чиновника в определенной области, которая стала называться «графством». В пограничной области — марке — такой чиновник назывался графом марки или маркграфом.  Постепенно должность стала наследственной и превратилась в частный феодальный титул в германской среде. В России западногерманское слово graf употреблялось также для перевода латинского comes — «спутник», получившего в раннем Средневековье значение «спутник короля», как частный титул comte — в первую очередь во Франции, равный в феодальной иерархии германскому графу. В Англии частный титул, равный графу, называется «ярл», который на русский язык по традиции переводится как «граф». В развитом феодализме графство состояло из нескольких бароний,  одна из которых принадлежала графу.
Грейхаунд  — порода собак, английская серая гончая.
Дага  (исп.  daga — кинжал) — кинжал для левой руки при фехтовании мечом или шпагой. Даги были оружием простолюдинов, но уже в XV в. стали оружием рыцарей и активно ими использовались в битве при Азенкуре (1415). В XV и 1-й пол. XVI в. законодателями моды в фехтовании были испанцы. Клинки толедских мастеров и широкое распространение дуэлей привели к появлению стиля «Эспада и дага» (исп.  espada y daga), когда шпага в правой руке использовалась для атаки, а дага в левой руке — для отражения ударов противника. В этой связи наиважнейшей частью даги становилась гарда, на которую приходятся основные удары клинка противника. Кроме оружия ближнего боя дага использовалась как кинжал милосердия.  Клинок даги колюще-режущий, узкий, не превышающий 50 см в длину, плоский, шириной от 1,5 до 2,5 см или четырехгранный, с шириной грани 1 см. Гарда широкая в виде чаши, дужек или широкой полосы. Даги могли иметь ловчие устройства, когда между рукоятью и клинком вставлялась пластина с изогнутыми к острию концами для перехвата конца шпаги противника. Носилась дага справа на поясе или за спиной. Использовалась до XVII в.
Дама  — официальное обращение к женщине-владетельнице феодальной сеньории.
Дама  (дама сердца) — культ прекрасной дамы появился в Провансе из особого поклонения Деве Марии, «кроткой Даме небес», в честь которой не только возносились горячие молитвы, но и слагались стихи. Ее изображения на иконах увенчивались короной. Чувственное поклонение Богородице возвеличило в свою очередь и земную женщину, и земная любовь становилась более возвышенной и окрашивалась особыми поэтическими тонами. Это был культ любви в основном духовной, платонической. Окружая почитанием даму сердца, рыцарь, в сущности, служил не ей, а некоему отвлеченному идеалу красоты и непорочности, который он создавал в своей душе. По установившимся взглядам, рыцарь и не должен был стремиться к разделенной плотской любви, дама сердца должна быть для него недосягаемой и недоступной. Такая любовь, как считалось, становилась источником добродетели и входила в состав рыцарских заповедей. В кодексе рыцарской любви центральное место занимали ратные подвиги в честь прекрасной дамы и ее прославление. Рыцарь бился на турнирах, прикрепив перчатки своей дамы к шлему и прибив к щиту табличку, превозносившую ее добродетель и красоту. В эпоху Возрождения в честь прекрасной дамы слагались стихи и исполнялись серенады. Обычаи рыцарской любви были неторопливы. После нескольких месяцев ухаживания рыцарь получал право поцеловать руку своей дамы. Точно следуя принятым в обществе правилам, он постепенно продвигался по ступеням близости, завоевывая сердце своей избранницы. При этом успех у любимой женщины всецело зависел от степени заслуг рыцаря. В сословной системе Средневековья имела значение не личность человека, а та роль, которую он играл в обществе. Такой же функцией была и женщина. И только в любви она была сама собой, только в любви рыцарь относился к женщине как к личности. Гимны любви, слагаемые трубадурами, были страстной мечтой об идеальных, человечных отношениях. Обожествляя женщину, они представляли ее как воплощение лучших человеческих свойств — красоты, доброты, грации, ума, человеколюбия. Дама могла быть замужней, и это ее не компрометировало, т. к. идеалы такой любви считались изначально только «высокими».
Даны  — народность, от которой получила свое название Дания.
Дамуазо  (фр.  damoiseau от лат.  domicellus) — название сыновей феодальных сеньоров, пока они подготовлялись в качестве пажей, а затем оруженосцев к принятию рыцарского звания.
Дамуазель  — дочь феодального сеньора.
Денье  (фр.  denier от лат.  denarius — денарий) — средневековое подражание римскому денарию. Разменная французская монета, которая ходила в обращении во всей Западной Европе. Серебряная монета, в которой от 1/3 до 1/2 меди, общий вес 1,3 г. Самая мелкая монета 1 обол = 1/2 денье. 12 денье = 1 грош (гро, су). 20 денье = 1 солиду. 1 ливр = 240 денье = 1/4 луидора. В XIV в. появилась монета достоинством 3 денье — лиард. Английский пенни — подражание денье.
Дестриэр,  дестриэ, декстер — средневековая порода рыцарских боевых коней. Очень высокие мощные кони, достигающие ок. тонны веса и роста в холке 180–200 см, хотя особенно ценились выучкой, выносливостью и породой, а не большим ростом. Широкая грудная клетка и мощная мускулатура позволяли такому коню свободно нести полностью одоспешенного всадника и собственные доспехи, при этом он мог бежать быстрым галопом (но не более 1 км), круто поворачивать, отвечая шпорам наездника и поводьям. Но в походе и выдвижении на рубеж атаки всегда шли шагом. Боевые кони всегда бывали жеребцами, отчасти по причине их естественной агрессии — их приучали бить копытами и кусать лошадей противника. Некоторые сеньоры платили за дестриэра от 100 до 200 фунтов серебра — целое состояние по меркам тогдашней жизни. Другие боевые рыцарские кони — курсэ, фризской породы или английские шайры, были менее дорогими, чем дестриэр,  но тем не менее весьма ценными боевыми конями. Фриз — лошадь крупная, 170–180 см в холке, массивная, очень костистая, но элегантная, несколько высоконогая, с ярко выраженным упряжным складом. Корпус широкий и глубокий, но немного растянутый, спина длинная и нередко мягковатая. Рыхлость конституции скрадывается высоким ростом и растянутостью форм. Шея у фриза очень высоко поставленная, с красивым легким изгибом, а голова крупная, длинная, с почти прямым профилем и длинными ушами, очень длинные и густые щетки, покрывающие костистые мощные ноги от скакательного до запястного сустава и ниспадающие на большие черные копыта (так называемая фризистость). Кроме того, непременным атрибутом фриза являются пышные и очень длинные грива и хвост. Был еще у рыцаря запасной конь — полфри. Курсэ — дорогой боевой конь, который по рангу несколько уступал дестриэру, а полфри — покладистая ездовая лошадь, имевшая ровную поступь. В зависимости от размеров своего состояния рыцарь позволял себе несколько ездовых и несколько боевых коней. Слуги рыцарей — валеты,  обычно ездили на более дешевых рунси или ронсенах.
Дойч  — самоназвание немцев.
Дойчешвайнехунд (нем.)  — немецкая свинская собака.
Домен  (фр.  domaine, от лат.  dominium — владение) — 1) домен королевский: наследственные земельные владения монарха в Средние века. Включал вотчины, крепости, города, леса и пастбища, разбросанные в разных районах страны. Фонд земельных пожалований прямым вассалам короля и главный источник средств для содержания королевского двора. Расширение королевских доменов за счет присоединения владений крупных феодалов явилось одним из средств укрепления королевской власти и ликвидации феодальной раздробленности. Крупные феодалы также имели свои домены; 2) домен сеньориальный: часть вотчины (поместья), на которой феодал вел самостоятельное хозяйство, используя труд феодально зависимых крестьян или безземельных работников. Включал пахотные земли (располагавшиеся чересполосно с крестьянскими), угодья, сады, постройки, живность и инвентарь.
Доминиканцы  — орден нищих братьев-проповедников, неофициально — Псы Господни. Католический монашеский орден, основанный испанским монахом святым Домиником в 1214 г. в Тулузе для искоренения катарской ереси. В 1233 г. папа Григорий IX передал им инквизицию, так как они были наиболее подходящим и лучше подготовленным орудием для розыска скрывающихся еретиков, тем более что их главными обязанностями были проповедь и обращение.
Дон  (исп.  и итал.  don, фр.  и порт.  dom, от лат.  Dominus — господин) — в Испании этот титул изначально принадлежал только королю, принцам и инфантам. Позже жаловался за заслуги перед короной. Филипп III сохранил титул дона за епископами, графами и дворянством, имевшим феодальные титулы (titulados). Это слово ставится не перед фамилией, но перед именем. Женщины носят титул «донна». В Италии дон — почетный титул духовенства и дворян, изначально принадлежащий только папе. В Португалии титул «дон» носят владетельные особы и члены их фамилий.
Донжон  (фр.  donjon) — главная башня в феодальных замках внутри крепостных стен. Крепость внутри крепости. Наряду с оборонительной функцией, донжоны служили жилищем феодалов. Также в нем располагались различные служебные помещения: оружейная, главный колодец, склады продовольствия и т. п.
Доспех  — предохранительное вооружение для защиты отдельных частей тела воина и его лошади, а в более тесном смысле — только для туловища; в этом случае ему часто придают название брони. Изготавливался из кожи или металла. Металлический доспех мог быть кольчатым, чешуйчатым или пластинчатым.
Доспех 1/2  — турнирный доспех, защищающий тело только до пояса.
Доспех 3/4  — полный рыцарский доспех без защиты голени и сабатонов, которые заменили ботфорты. Использовался с XVI в. Особенно был любим рейтарами.
Дофин  (лат.  delphinus) — частный титул суверенных владетелей исторического государства Дофинэ во Франции. Бездетный дофин Гумберт II отказал в 1349 г. свой трон внуку короля Филиппа VI Французского, будущему королю Карлу V. Со времени его вступления на престол старший сын французского короля получал титул и герб дофина.
Дука  (итал.  duca) — герцог.
Дукадо  (исп.  ducado) — герцогство.
Дуке  (исп.  ducue) — герцог.
Дучесса  — герцогиня (итал.). 
Дюк  (фр. duc, англ.  Duke) — герцог.
Дюкеса  — герцогиня (исп.). 
Дюшеса  — герцогиня (фр., англ.). 
Жак  — поддоспешная одежда длиной до колен, состоящая из 25–30 слоев холста или льна, возможно с покрышкой из шкуры оленя. Рукава пришивные. Имеет отверстия для шнуровки и крепления ремней доспехов. Воротник невысокой стойкой, чтобы не мешать затыльнику шлема, спереди шнуруется или застегивается на пуговицы. Жак должен быть удобным и легким, и надеваться на пурпуэн без рукавов и без воротника, сшитого из двух слоев ткани. Может носиться и без доспехов как верхняя одежда.
Жакет  — укороченный жак. До талии или до талии с баской на бедрах.
Жандарм  (фр.  gens d'armes — люди в доспехах) — постоянная тяжеловооруженная конница (рыцари и оруженосцы в полном доспехе — и человек, и конь), служащие монарху не 40 дней в году по вассальной присяге, а круглый год на контрактной основе за деньги. Ордонансные роты жандармов наносят по феодальному рыцарству больший удар, нежели пушки и аркебузы. Хотя жандармы по вооружению и тактике от рыцарей ничем не отличаются, на социальном уровне это был переворот. Для рыцарей это означало конец сословной привилегии, т. к. через ордонансные роты началось продвижение буржуазии в военное сословие, а рыцари стали служить не местным сеньорам, а непосредственно государству. Рыцарская вассальная служба сорок дней в году монархов больше не устраивала. Графы и бароны служили в жандармах в качестве капитанов рот, сохраняя право на собственную рыцарскую свиту, которую оплачивали сами. Жандармы и при появлении огнестрельного оружия оставались серьезной силой на поле боя и стояли куда выше пехоты на социальной лестнице. Дворянские роты жандармов, сохранявшие традиции рыцарской чести и верности, но лучше обеспеченные материально, были лояльнее короне и менее склонны к криминалу, чем наемники.
Железячники  — реконструкторы Средневековья, которые на своих турнирах и фестивалях машутся стальным оружием, в отличие от толкинутых,  которые предпочитают в оружии дерево и пластмассу.
Жеребячье сословие (иронический сленг)  — священники и клир, которые в католической Европе были первым сословием. Второе сословие — дворяне, третье — все остальные, но в основном под третьим сословием понимались купцы и горожане.
Житан (фр.)  — цыгане.
Жонглеры  (от лат.  joculator — потешник) — странствующие артисты в Средневековье.
Золинген  — город в Германии, знаменитый центр металлургии и производства отличного холодного оружия.
Идальгия  — означает знатность, получаемую людьми по происхождению или за службу. К примеру, король жаловал идальгию воину, который убил или пленил предводителя неприятельского войска.
Идальго  (от исп.  hijo de algo, букв.: сын имущества, наследник) — человек, происходящий из благородной семьи и получающий по наследству свой статус, передававшийся по мужской линии. Низший слой дворянства, стоящий подле инфансонов.  Сословие идальго подразделяется на рыцарей (кабальерос)  и щитоносцев (эскудерос).  В конце XIV в. класс инфансонов исчезает, и пиренейский нобилитет разделяется только на две группы: высшее — рикос обмрес (гранды) и низшее — идальгос. В общественной жизни идальгос были отделены значительной дистанцией от рикос омбрес  и представляли очень пестрый слой. Среди них были как вотчинники, жившие в собственных имениях, так и помещики на землях различных размеров, полученных в «престамо» от короля, церкви или магнатов. Могли иметь и те и другие земли одновременно. Некоторые жили в небольших городках — вильях, рядом с вилланами, и отличались от них только правом на повышенный вергельд (500 солидов) и большей долей общих угодий городской общины. Были и безземельные. Для доказательства принадлежности к идальго требовалось привести в суд пять свидетелей, которые бы подтвердили, что прадед этого человека имел подобный статус; не менее трех человек из них сами должны были также быть идальго. Обладатели этого статуса освобождались от многих налогов, не могли быть подвергнуты казням, считавшимся позорными (повешение, сожжение, четвертование, растерзание животными). С конца Средневековья приставка «дон», на которую первоначально имела право только высшая знать, ставится перед собственным именем идальгос. Единственное преимущество, которым идальго пользуются перед горожанами, — участие в Палате Знати кортесов, собирающейся в Мадриде под председательством короля или королевы. С XV в. термин идальго фактически заменил термины инфансон  и кабальеро.  Идальго мог лишиться своего звания, если был уличен в некоторых преступлениях (воровстве, бегстве с поля боя, отказе от оказания помощи сеньору). В Португалии этот титул имел название «фидалгу» (порт.  fidalgo).
Идиот  (лат.  idioto) — в Средневековье так называли в католицизме монаха, не знающего латыни.
Индульгенция  — в католической церкви: освобождение от временной кары за грехи. Вопреки распространенному заблуждению, индульгенция не имеет никакого отношения к отпущению грехов, которое дается только в таинстве исповеди. Отпущение временной кары христианин получает через действие Церкви из сокровищницы заслуг Христа и святых. Индульгенция может быть частичной или полной, в зависимости от того, освобождает ли она частично или полностью от временной кары за грехи. Каждый верующий может получать индульгенции как для себя, так и за умерших. Злоупотребление — продажа письменных индульгенций за деньги. В 1567 г. папа Пий V запретил любое предоставление индульгенций, включающее какие-либо денежные расчеты, но было поздно — Реформация уже началась.
Инфансон  (исп.  infanzyn) — изначальный титул потомственного дворянства в Пиренейских королевствах. Букв, «дети из хороших семей», не сумевшие пробиться к благосостоянию и власти. Напоминали новгородских детей боярских — потомков бояр, до вхождения Новгорода в Московское княжество. Инфансоны были «рыцарями, рожденными от бедных отцов, но знатного рода». Они содержали в своем доме несколько десятков оруженосцев и рыцарей (кабальерос), в том числе своих родственников и иностранцев, стояли ниже рикос омбрес,  но выше кабальерос.  Иногда мелким инфансонам было не под силу исполнять сословные обязанности, и они могли отказаться от знатности и перейти в сословие вилланов.
Инфант  (исп.  infante, порт.  infant, от лат.  infans — дитя) — титул законных детей королевских домов Пиренейских королевств. С XIV в. в королевствах Арагон, Кастилия, Леон и Наварра только наследники престола именовались принцами и принцессами, остальные дети королевской четы удостаивались титула инфант.
Инфанта  — женская форма от инфант.  Дочери королевских особ Пиренейских королевств. Титул этот они сохраняли, даже выйдя замуж.
Кабальерия  (исп.  caballeria, от caballus — лошадь) — кастильская мера площади = 38,64 га. Первоначально кабальерия обозначала во Франции и Арагоне поземельную собственность, соединенную с кавальгадою (cabalgada), обязательством вассала следовать за сеньором на войну; затем — вознаграждение, дававшееся рыцарю сеньором в виде участков земли; отсюда кавалер — рыцарь и слово «кавалерия» в нынешнем своем смысле конного войска. Caballeria andante — странствующее рыцарство.
Кабальеро  (исп.  caballero, от caballo — лошадь) — слово, означающее «всадник», «кавалер» или «рыцарь». То же что ит.  «кавальеро» или фр.  «шевалье». В Испании X–XVI вв. — дворянин (первоначально не обязательно), несший военную службу в латной кавалерии. Кабальеро обладали рядом привилегий, свойственных дворянству. Впоследствии слились с инфансонами  в титул идальго. 
Кабальерос-вилланос  — в Испании рыцари из свободных крестьян, которые в состоянии были нести конную службу. Аналог европейских сержантов, но с некоторыми правами дворян. Служат наглядным примером открытого характера нижнего слоя пиренейского нобилитета. Правители Пиренеев «в старые времена» предоставляли широкую возможность вступать в ряды кабальерос всем тем (будь то мясник, кузнец, плотник, каменщик, охотник, сапожник, булочник, купец и т. д.), кто имел коня и оружие; таких рыцарей называли Caballeros villanos. Многие становились ими на войне. Добыча и удача в бою могли помочь свободному человеку неблагородного происхождения затрофеить коня и оружие и присоединиться к кабальерос-вилланос. После захвата Валенсии Сидом «кто были пешими, те рыцарями стали». В фуэро Толедо сказано: «Всякий, кто пожелает стать рыцарем, да станет им и да живет по обычаям, рыцарям свойственным». Кабальерос-вилланос могли иметь сеньора и даже числиться в его конной дружине, но обязаны были отдавать своему городу часть добычи. Нередко они служили вместе с городским ополчением.
Кабальерос-фиходальгос  — знатные кабальерос, имеющие идальгию. Стремление отделить среди кабальерос знатных от незнатных привело к тому, что различали «кабальерос-инфансонов», или «кабальерос-фиходальгос» от «кабальерос-вилланос».  Слово fijodalgos позже трансформируется в hidalgos — идальгос. Бенефиций в Леоне и Кастилии не превратился в феод — наследственное владение, — но являлся идальгией. Стремлению знати сделать свои владения наследственными противодействовала королевская власть. Однако престимоний обычно возобновлялся для сыновей прежнего владельца, что иногда оговаривалось в грамоте, устанавливавшей подобного рода владение. Альфонс X в своем завещании подчеркивал, что он — первый король, закрепивший за детьми вассалов держания, которыми пользовались их родители.
Кабошон  — вид шлифовки драгоценных камней в виде полусферы без граней.
Кавалерственная дама  — женщина, награжденная каким-либо светским орденом или принятая в духовно-рыцарский орден.
Кавальер  — рыцарь.
Каготы  (фр.  cagots) — странное гонимое племя Европы, которое прежде несправедливо относили к кретинам, хотя из них выходили лучшие врачи, гробовщики и каменщики. Физическая особенность — уши без мочек. Происхождение их неясно. В Средние века были исключены из сообщества людей, должны были носить кусок красного полотна или яичную скорлупу на одежде, имели отдельную дверь в церковь, отдельные источники воды и т. п. Прикосновение к каготу считалось осквернением. Суеверие приписывало им распространение проказы. Кроме Наварры, Гиени, Гаскони, Беарна каготы жили в верхнем Пуату, Бретани и Мене, где их называли какэ, какоа или какэнами (caqueux, cacoas, caquins). Родственны им и коллиберы (colliberts), в Нижнем Пуату. Революция 1793 г. дала каготам равные права, но не могла уничтожить господствующего против них предрассудка. Все документы, касающиеся каготов, были уничтожены во Франции в революцию, а в Испании во время французской оккупации в начале XIX в. Каготы, сменив фамилии, смешались с окружающим населением. Реальных причин дискриминации каготов сейчас уже не обнаружить.
Камарга  — старейшая, еще кельтская, французская порода лошадей, облагороженная арабской кровью. Рост 135–148 см в холке, необыкновенно нарядная светло-серая масть.
Камиза  — нижняя рубашка. Могла быть просторной или облегать тело благодаря шнуровке, которая собирала ткань на боках. Женская камиза была длиной до пят и часто без рукавов.
Кампания  (фр.  compagnies) — традиционно на русский язык переводится как «рота». В Средние века конные ордонансные кампании жандармов  достигали численности в 1000 человек при 3000 лошадей. Пехотные кампании ландскнехтов имели численность от нескольких десятков до нескольких тысяч чел. Командовал кампанией капитан, назначающий лейтенантов, фельдфебеля, горниста, знаменосца и капралов. Гвардейские придворные кампании обычно имели численность в 100 чел. при таком же офицерском составе. Кампании наемников имели разную численность.
Капелла за мковая  — место для богослужения. Могла быть как частью помещения, так и отдельной постройкой. В наиболее скромных случаях была лишь нишей в стене, где стоял небольшой алтарь. Чаще всего встречается вблизи ворот — жители замка надеялись получить божью помощь в самом уязвимом месте. Отдельно стоящие замковые капеллы были простыми прямоугольными или квадратными постройками с полукруглой апсидой, но встречаются круглые, восьмигранные или крестообразные. К обстановке замковой капеллы принадлежали небольшой алтарь и скамьи, настенные фрески, изображающие легенду патрона капеллы. Капелла выполняла также роль гробницы для живущего в замке рода. Для средневекового рыцаря капелла — абсолютная необходимость. К числу обитателей замка принадлежал и замковый капеллан (священник), который кроме своих непосредственных функций выполнял обязанности писаря и учителя. Капеллы, связанные с жилыми зданиями, часто имели хо  ры для господ. Разделение молящихся по рангу и положению лежало в идее двухэтажных капелл, где отверстие в своде нижнего этажа служило для коммуникации с верхним. Капеллы такого рода были построены преимущественно в замках знати, имеющих характер резиденции.
Капитан  (от лат.  capo — голова) — впервые звание капитан появилось во Франции, где так называли начальников отдельных военных округов; с 1558 г. капитанами стали называть командиров рот, а начальников военных округов — генерал-капитанами. Капитанами также называли командиров наемных отрядов, как вольных, так и собранных по патентам монархов.
Капудан  — искаженное европейское «капитан» на Востоке применительно к командиру корабля. Капудан-паша — главнокомандующий турецким флотом, равный генерал-адмиралу.
Кармелитки  — в католицизме с XV в. женская ветвь монашеского ордена кармелитов, живущие согласно правилам его устава. Вступавшие в такие общины подписывали акт, по которому передавали монастырю все свое имущество, которое затем расходовалось на их содержание. Монахини-кармелитки занимались воспитанием благородных девушек за плату в своих монастырях.
Кастелло  (исп.  castello) — за  мок. Кастилия — страна замков.
Кастелян,  он же шателен, он же сенешаль — комендант замка или крепости. То же, что и команданте. Нередко ему подчинялась вся округа. Получал двойное жалованье латника.
Кастильский язык  — испанцы обычно называют свой язык испанским, когда он упоминается вместе с иностранными языками, и кастильским при упоминании вместе с другими языками самой Испании.
Кастенбруст  (нем.  Kastenbrust, букв, коробчатая грудь) — рыцарский доспех 1-й пол. XV в. Помимо коробчатой груди, для него характерны шлем гранд-бацинет  и латные перчатки. Характерные черты — угловатый силуэт и очень длинная латная юбка. Предшественник готического доспеха. 
Каталонский язык  — романский язык, на котором говорят свыше 3 млн. чел. в Каталонии и Валенсии, на Балеарских и Питиузских островах, во французских департаментах Восточных Пиренеев, Прованса, Лангедока и на Сардинии. Ранее назывался окситанским языком.
Квинта  — королевская доля в добыче. Пятая часть.
Кёниг  — титул короля в Германии. См. Руа. 
Кинг  — титул короля в Англии. См. Руа. 
Кинжал  — короткое обоюдоострое оружие ближнего боя для одной руки. Форма клинка (длиной до 50 см) может быть прямой, изогнутой (кривой) или пламевидной.
Кинжал милосердия.  См. Мизерикорд. 
Кираса  — кожаные или металлические нагрудник и наспинник, соединенные в единую конструкцию плечевыми, поясными, боковыми или наспинными ремнями. С развитием кузнечного искусства цельная кираса разделилась еще на два сегмента: нагрудник и напузник. Соединялись они при помощи ремней и заклепок, находящихся с внутренней стороны. Напузник в зависимости от типа доспеха находился поверх нагрудника или под ним. Подобное разделение увеличило гибкость кирасы и позволяло сгибаться. Часто доспех, имеющий два сегмента, зрительно выглядел цельным. Юбка из стальных пластин могла быть составной частью кирасы. Кираса обеспечивает лучшую защиту торса, чем все остальные виды доспехов, кроме корацины. 
Китайский снег  — селитра.
Клевец  — боевая кирка XIV–XVII вв., разновидность чекана с узким клином и обухом в виде молотка. Треугольный или круглый в сечении клин предназначался для нанесения колюще-пробивающих ударов по сплошным рыцарским доспехам.
Кнехты  (нем.  Knecht), или шальки, они же пахолики — в латинских средневековых грамотах описаны как: servus, ancilla, mancipium, manahoupit, schalk, vassus, gasindus — люди с разной степенью личной зависимости. Господин кнехта был их юридическим представителем и мог пользоваться ими для услуг, ремесленных работ и обработки полей. Кнехты становились несвободными вследствие: 1) рождения от несвободных; 2) брака с рабами; 3) добровольной кабалы; 4) плена; 5) за долги и т. п. Иногда их отпускали на волю, первоначально у франков перед войском, затем перед королем и народным собранием. Позже — в церкви или посредством простого документа. Однако зависимость кнехтов от прежнего господина не прекращалась в полном объеме. Имущества кнехты первоначально иметь не могли, не имели права вступать в брак. При Каролингах браки их стали признаваться законными, хотя не могли заключаться с лицами свободными без тяжелых ограничений для последних. Имущественное положение их было лучше, когда они были подвластны королевскому фиску (servi fiscalini) или церкви (servi ecclesiae); точно также кнехты, прямо подчиненные монарху (pueri regis), находились в сравнительно выгодном положении и иногда достигали высоких почестей. Часто, оставаясь в личной зависимости, служили пехотинцами или конными стрелками у феодалов и духовно-рыцарских орденов. Рыцари Вильгельма Бастарда после завоевания Англии (1066) стали баронами, а их кнехты получили свободу и статус рыцарей (англосаксонск.  cnyht и англ.  knight), оставив за собой прежнее наименование.
Князь  (исп.  и итал.  principe, фр.  и англ.  prince от лат.  princeps; сходного значения нем.  Fürst, датск.  fyrste, голл.  vorst, швед.  furste, славянск.  князь) — со времен ранней Римской империи (принципата) титул princeps senatus стал применяться к императору. С эпохи домината это слово стало атрибутом лиц, облеченных властью и почетом, в то время как императоры стали называться Августами и Цезарями; римские авторы прилагают его к племенным вождям народов, с которыми им приходилось встречаться. От этих первых германских князей ведут свое происхождение княжеские и герцогские роды, появляющиеся во франкском государстве наряду со служилой знатью — графами. В течение XI в. титул принца (князя) сделался общеупотребительным для всей высшей имперской аристократии, к которой относились герцоги, маркграфы, пфальцграфы, ландграфы, бургграфы и графы, равно как и князья церкви: архиепископы, епископы и аббаты имперских монастырей. К концу XII в. развилось т. н. младшее имперское княжеское сословие, к которому принадлежал лишь тесный круг знатных семей. Оно имело характер замкнутый, что сказалось в формальном возведении в княжеское достоинство. На имперских сеймах князья имели личный голос и сидели на княжеской скамье; они делились на духовных князей (епископов и аббатов), которые лишь путем избрания получали свое достоинство, и светских князей, права которых приобретались с рождением. К привилегиям их принадлежало судопроизводство в особых третейских судах (Austrägalgerichte), от которых можно было апеллировать лишь в высший имперский суд. Из круга князей в XIII в. выделились курфюрсты,  вследствие чего сами князья со второго места в империи опустились на третье. Светские княжеские дома позже разделились на старые и новые. Старые, происходившие до аугсбургского сейма (1582), имели место и голос на княжеской скамье. Роды, получившие от императора княжеское достоинство позже, не считались равными им по происхождению. Князь в германских землях — титул территориальных владетелей, следующих после герцогов (во Франции — наоборот), но выше маркграфов. В странах романских титул князь (prince) применяется, как и в немецком обществе, для обозначения младших членов семьи монарха — принцев крови. Само слово prince для названия царствующих лиц почти не применялось в Средние века и стало встречаться лишь позже; старинные итальянские principi и валлийские принцы, равно как и более поздние принцы Оранские, — единственные примеры. В Англии титул «князь» отсутствует, и слово prince имеет значение лишь «принц крови» или «государь» вообще. Во Франции многие из герцогских родов старой монархии имели в числе низших своих титулов и название prince: например, герцог Ларошфуко был одновременно князем Марсильяком. Когда Наполеон I снова ввел во Франции титулы, princes были провозглашены первым, герцоги — вторым разрядом нового дворянства. В Италии, Бельгии и Голландии князья в среде дворян стоят ниже герцогов. В Испании и Португалии этот титул никому не дается, кроме наследника престола.
Князья церкви  — общее наименование высшего католического клира: кардиналы, архиепископы и епископы.
Кольчатый доспех,  кольчуга — с V в. до н. э. до XIX в. производился в Европе, на Ближнем Востоке и Азии, из сплетенных между собой стальных колец. Плетение колец можно условно разделить на: 1) одинарное; 2) полуторное; 3) двойное. Доспех может представлять собой жилетку, куртку, комбинезон или халат. Кольчатая сеть может быть отдельным средством защиты, используемым в сочетании с другими элементами. Доспех мог застегиваться ремнями или крючками на боках, груди или спине. Обеспечивал неплохую защиту и свободу движения. В обязательном порядке используется только с амортизирующим поддоспешником.
Кольчуга  — рубашка, сплетенная из стальных колец. См. Кольчатый доспех. 
Кольчатый капюшон  — см. Хауберг. 
Комте  — графство (фр.). 
Комтур  — в рыцарских орденах лицо, управляющее областью, подвластной ордену или отданной рыцарям в пользование. Комтурство — минимальная административная единица в составе рыцарского ордена.
Кондадо  — графство (исп.). 
Конде  — граф (исп.).  Быть графом в Испании означало владение не компактными, автономными и обширными владениями, а скорее почетным, хотя нередко наследственным символом отличия, даруемым магнатам главенствующих фамилий (домов рикос омбрес).  Это были графы ad imperandum, держащие город или землю под своей юрисдикцией, управляющие, а не графы ad possidendum, владеющие графством-сеньорией. Испанские графства, подобно английским, являлись лишь административными единицами, но никогда не были, подобно французским, независимыми сеньориями. Графы имели подчиненных, но не имели подданных; они получали от короля административную власть, гражданскую юрисдикцию и командование над войском, но всегда могли лишиться своих полномочий. Более или менее продолжительно совмещение в руках рикос омбрес  графских полномочий с их патримониальными правами и владениями, конечно, легко могло привести к фактической независимости дворянства от короны. Но короли XIII в. поняли грозившую опасность и своевременно приняли меры предосторожности, отделив от графской власти гражданскую и усилив значение легистов. Владения графа, будь то личные имения или контролируемые им города и поселения, обычно были разбросаны по стране. Механизмом контроля подвластной территории служил двор графа (должности майордома, альфереса, канцлера, чашника, писца, капеллана), выстроенный по образцу королевского.
Кондеза  — графиня (исп.). 
Кондотта  (итал.  condotta) — договор о найме на военную службу в средневековой Италии, который обычно заключался с командиром отряда наемников. В XV в. в кондотте стоит только имя командира, и деньги получает он один. Кондотьер считает себя уже не главарем банды, а генералом.
Конский франк  (фр.  franc á cheval) или конный франк — золотая монета весом 3,885 г с изображением на аверсе всадника верхом на коне и с мечом. 1 франк = 1 турскому ливру = 20 солей турских (су) = 240 денье. Выпускался с 1360 г. При короле Людовике XI вытеснен из обращения золотым экю.
Конт  — граф (фр.). 
Конте  — графство (фр.). 
Контео  — графство (итал.). 
Контесс  — графиня (фр., англ.). 
Конунг  — титул короля в скандинавской традиции. См. Руа. 
Копьё  (оружие) — длинное древко с наконечником. Древнейшее оружие всех народов. Длина древка от 120 до 200 см. На нижнем конце копья находился противовес круглой или овальной формы — подток или пятка. В бою вне строя, использовались оба конца копья. В строю пятка втыкалась в землю для придания оружию большей жесткости при отражении кавалерийской атаки.
Копьё рыцарское  (подразделение) — в феодальном войске: минимальный конный отряд, возглавляемый рыцарем, числом 4–11 чел. В копье кроме самого рыцаря входили сержанты  (воин, вооруженный как рыцарь, но не имевший его звания), конюший, оруженосцы,  слуги и конные стрелки. Валеты  и пажи,  сопровождавшие рыцаря, в копье официально не входили и в бою не участвовали.
Корацина  (итал.  corazzina) — приталенная, крупнопластинчатая бригантина.  Несмотря на то что в бригантине пластины шли внахлест, сильных ударов она не выдерживала. Совершенствуя защиту воина, составные части бриганты стали укрупнять, подгоняя их форму по фигуре владельца. В результате появилась крупнопластинчатая бригантина. Для того чтобы не путать эту броню с классической бригантиной, в русскоязычной терминологии используется итальянское название «корацина».
Король  — см. Руа. 
Кортесы  — сословно-представительский орган власти при монархе в Пиренейских королевствах. Они контролировали и ограничивали действия королевской власти, вотировали налоги и простирали свое влияние на различные стороны законодательства, администрации и внешней политики. Включали депутатов от духовенства, дворян и городов. Наиболее сильные кортесы были в Арагоне, где они ревниво оберегали свои вольности от нарушений со стороны королей и создали целую систему тонких предосторожностей против возможных злоупотреблений Верховного судьи своей огромной властью.
Котта гербовая,  она же сюркотт, она же котт-д-арм — одежда, носившаяся поверх доспеха, цвета и символики рыцаря, подразделения вассалов, или духовно-рыцарского ордена. Герб или символ на котте вышивался цветными нитками.
Кошкодер  (нем.  Katzbalger) — меч для ближнего боя, т. н. «кошачьих свалок». Одноручный, с прямым обоюдоострым клинком 60–80 см. Вес от 1,5 до 2 кг. Отличительная особенность — большая гарда в форме буквы S и короткая металлическая рукоять. Носился подвешенным горизонтально к поясному ремню как ятаган. Прославлен немецкими ландскнехтами в XV–XVII вв., но его охотно носили артиллеристы и офицеры.
Курфюрст  (нем.  Kurfürst, букв. — князь курии, от Kur — курия и Fürst — князь) — князь-выборщик императора Священной Римской империи германской нации. В переводной литературе с англ. и фр. языков часто некорректно используются термины «принц-электор», «князь-электор» или просто «электор», идущие от латинского термина. Этот статус имели: 1) архиепископ  Майнца, как имперский архиканцлер (нем.  Reichserzkänzler) Германии; 2) архиепископ Трира, как имперский архиканцлер Галлии и Бургундского королевства; 3) архиепископ Кельна, как имперский архиканцлер Италии; 4) король Богемии (Чехии), как имперский архивиночерпий (нем. Reichserzmundschenk); 5) пфальцграф  Рейнский; 6) герцог  Саксонии, как имперский архимаршал (нем.  Reichserzmarschall); 7) маркграф  Бранденбурга, как имперский архикамерарий (см. Reichserzkämmerer).
Кутильеры,  кутюлье (фр.  coutilliers) — средневековые солдаты из черни, вооруженные кутилью  (coustille) — лезвием, воткнутым в древко (типа русской рогатины). По ордонансу 1454 г. каждый жандарм  должен был иметь своего кутильера, который во время сражения приканчивал раненых им неприятелей.
Ладанка  — маленький мешочек, в который кладут ладан. Обычно она носится на шее вместе с крестиком.
Ландскнехт  (нем.  Landsknecht — кнехт от земли) — наемный пехотинец в германских странах из представителей низших сословий в противовес рыцарям-дворянам, хотя последние нередко занимали должности их офицеров. Термин был введен в употребление ок. 1470 г. Ландскнехты были своеобразным «немецким ответом» швейцарской пехоте, к которой питали взаимную ненависть. Отряд ландскнехтов назывался «бандой» или «кампанией», что во многих европейских языках до сих пор означает роту, численность которых была от нескольких десятков до сотен, а то и тысяч человек. Во главе кампании стоял капитан, который был старшим военачальником и казначеем; в его задачи входило найти нанимателя, заключить с ним договор и распределять оплату между подчиненными в соответствии с должностью и заслугами. Войска наемников — ландскнехтов и рейтар, получившие распространение в Европе с конца XV до начала XVIII в. стали переходным звеном от рыцарской конницы Средневековья к регулярным армиям нового времени, комплектовавшимся рекрутами.
Ландскнехта  — одноручный меч XVI–XVII вв. с широким прямым однолезвийным клинком ок. 60 см. Острие клинка образовывалось срезом лезвия к обуху.
Латник  — тяжеловооруженный воин (пеший или конный) в защитных латах на всем теле. Он же рыцарь, если прошел посвящение в этот сан. Большинство благородных латников были оруженосцами.  Конные сержанты  также были латниками, ничем внешне не отличаясь от рыцарей, но они не принадлежали к благородному сословию.
Латы  — доспех из крупных металлических пластин, откованных по форме тела воина.
Левант  — общее название стран восточной части Средиземного моря (Сирия, Ливан и Палестина).
Легист  (от лат.  lex — закон) — законник, юрист, разрабатывавший и внедрявший в юридическую практику римское право в противовес церковному и обычному праву. Часто занимали должности королевских советников.
Лен  — условное феодальное держание земли в Германии за военную службу; он же феод, фьеф, поместье.
Ленник  — то же, что и феодал. Держатель лена.
Ливр турский  (фр.  livre, от лат.  libra — фунт) — средневековая денежно-расчетная единица во Франции = фунту серебра или 8,27 г золота. 1 ливр = 20 су = 240 денье = 480 оболов. Золотой ливр обиходно именовался франком. Государственное жалованье начинающего адвоката в сер. XIV в. составляло 2–3 ливра в год, а судьи крупного города — 17–20.
Лорд  (от англо-сакс.  hlaford — землевладелец) — общий титул ко всем пэрам  Англии, Шотландии и Ирландии и их сыновьям, которым этот титул дается «из вежливости». Лорды имеют пять степеней; герцоги, маркизы, графы, виконты и бароны. Они имели следующие права: 1) заседать в палате лордов парламента; 2) на гербы и короны; 3) на внешние знаки уважения; 4) на наименование «мой дорогой кузен» (truest and well beloved cousin), с которым король, по обычаю, обращается к каждому лорду; 5) судиться только в палате лордов; 6) освобождения от ареста за долги; 7) особую защиту в судах против оскорблений; 8) свободного доступа к королю. Обращение к лорду — милорд (mylord), к его жене — миледи (mylady). Титул лорда наследуется, переходя к старшему в роде. При отсутствии законных наследников-мужчин женщины могут получать его. При вымирании рода титул обыкновенно жалуется кому-либо из боковых родственников. Леди по рождению не теряет своих преимуществ при вступлении в брак с не-лордом; но если она получила титул через замужество, то при новом замужестве с не-лордом она его теряет. Кроме лордов светских (lords temporal), есть еще лорды духовные (lords spiritual), которых до Реформации было много, но со времени Генриха VIII духовными лордами остались всего 26 епископов. Епископы получают этот титул ex officio. Также по должности носят его некоторые должностные лица: лорд-канцлер, лорд-лейтенант, лорд-лейтенант Ирландии, лорд-казначей, лорд — главный судья, лорд — апелляционный судья, лорды адмиралтейства и лорд-мэр. К этим лицам обращаются с наименованием «милорд» лишь в официальных отношениях; в обыденной жизни они не имеют на него права.
Лучник  — правильное значение этого слова: ремесленник, который выделывает луки. Но в русской литературной традиции оно приобрело значение стрелка (стрельца) из лука.
Лучник конный  — стрелок из лука в коннице. Как правило, спешивались перед стрельбой, а конь был только транспортным средством. В английской армии конца Столетней войны все лучники были уже конными.
Магаре  — осел, ишак (греч., болг.). 
Магриб  — общее название северного берега Африки до Египта.
Майордом,  мажордом, палатин (от лат.  major domus — старший по дому, фр.  maire du palais — палатный мэр) — 1) главный слуга (придворный) при дворе сеньора, дворецкий; 2) высшее должностное лицо во Франкском королевстве (конец V — середина VIII в.). С середины VII в. майордомы при «ленивых королях» сосредоточили почти всю государственную власть в своих руках. Майордом Пипин Короткий в 751 г., заручившись поддержкой папы римского, сместил династию Меровингов на троне франков и положил начало династии Каролингов.
Мараведи  (исп.  maravedi от араб.,  marabitin) — древняя монета в Испании, введенная маврами. Чеканилась в подражание арабско-испанскому золотому динару, который выпускался Альморавидами с 1087 г. в Испании, Марокко и Португалии. Сначала чеканилась из золота и серебра, а с кон. XV в. — из меди.
Мараны  (исп.  marrano, от араб.  мухаррам — запретное) — пиренейские евреи в Средние века, официально принявшие господствующую религию (сначала ислам, потом христианство), но втайне сохранявшие приверженность иудаизму. У самих евреев эта категория людей называлась «анусим» — отпавшие от веры по принуждению. Тайна исповедования иудаизма была известна только ближайшим родственникам и другим маранам. Еврейские ритуалы обычно отправлялись в подземельях. Маленьким детям никогда не говорилось, что они евреи. Сообщалось им это только в том возрасте, когда они уже могли хранить эту тайну. За это маранов преследовала инквизиция, после изгнания евреев из Испании.
Маркиз  (фр.  marquis — марки, англ.  marques's, итал.  marchese от нем.  Markgraf) — частный титул, равный маркграфу,  от которого и происходит. Согласно феодальной иерархии, находится между герцогом и графом. Кроме маркиза — владельца маркизата (марки), этот титул дается старшим сыновьям герцогов.
Марка  (нем.  Mark — лес) — в средневековой Европе: пограничная провинция.
Маркграф  (нем.  Markgraf, букв. — граф марки) — граф пограничной провинции. В феодальной иерархии маркграф стоит ниже герцога, но выше графа. Первоначально это граф, которому поручена администрация пограничной области. Происхождение титула относится ко времени Карла Великого. Маркграфы в своих областях имели власть как у герцога и лишь тем стояли ниже герцогов, что во время походов им приходилось следовать за герцогским знаменем. В Германии было 9 маркграфств: Баден, Бранденбург, Ансбах, Байрейт, Мейссен, Лузация, Моравия, Бургау и Гохберг. Во Франции сделался простым дворянским титулом и стал звучать как маркиз (фр.  marquis) и распространился на Англию, Италию и Испанию. См. Маркиз. 
Маркизат  — область, управляемая маркизом. Происходит от нем.  слова Marka — пограничная провинция, но не тождественна ей по сути, т. к. маркизаты в развитом феодализме часто находились и внутри государства, как часть герцогства.
Мессир,  мессер — вежливое обращение по отношению к лицам благородного происхождения (рыцари, судьи, доктора медицины и юриспруденции, церковные иерархи).
Мизерикорд  (фр.  misericorde — милосердие) — «кинжал милосердия» с узким трехгранным либо ромбовидным сечением клинка для проникновения между сочленениями рыцарских доспехов или щелей забрала и добивания раненых рыцарей.
Миланский доспех  — полный рыцарский доспех XV–XVI вв. Простота, надежность и максимальная защита тела. Характерные черты: гладкие округлые формы, увеличенный левый налокотник и большое количество ремней, скрепляющих латы. Использовался со шлемом армет,  дополнительной защитой в виде ронделя, бугивера, наплечников, налобника и т. д. Обязательным элементом доспеха были латные рукавицы и сабатоны.
Мисюрка  — металлический невысокий и плоский шлем, реже конический. К его краям обязательно крепилась длинная кольчужная бармица,  полностью или частично закрывающая лицо, шею и плечи.
Мон сьер  (ст. — фр.  mon sieur) — мой господин. Обращение к владельцу феодального поместья. Эволюционировало в фр.  мсье (Monsieur) — господин.
Монетная стопа  — количество монет одного и того же веса и номинала, которое может быть отчеканено из определенной весовой единицы металла (в России — пуда). Также нормативная масса и проба драгоценного сплава в зависимости от номинала монеты.
Монсеньор  (фр.  monseigneur, итал.  monsignore) — 1) титул-обращение к высшему католическому духовенству. Давался титулярным епископам и архиепископам, т. е. не имеющим епархии; 2) титул, дававшийся в средневековой Франции рыцарям и президентам высших судебных палат, позже также принцам и высшим сановникам церкви. В присутствии принца крови и к прелатам нельзя было обращаться с этим титулом, а лишь с предикатом monsieur. В XVI в. монсеньер, как обращение к рыцарям, заменилось словом monsieur, и со времен Людовика XIV сделалось исключительным обращением к дофину. 
Моргенштерн  (нем.  утренняя звезда) — в XIV–XVII вв. булава с шипами, вкрученными в било. Предназначается для нанесения пробивающих рыцарские латы ударов. Для пехоты часто делался моргенштерн на длинном древке от боевого цепа,  прикрепленный к нему железной цепью.
Мосарабы  — испанские вестготы, длительное время подчиненные арабам, во многом перенявшие их культуру, но сохранившие христианскую веру. Под властью сарацин они управлялись своими законами и подчинялись своим выборным графам, епископам и судьям. Пользовались покровительством победителей и равными с ними правами лишь при условии уплаты личной подати, установленной для всех не-мусульман. Размеры этой подати в отдельных провинциях Испании зависели как от большей или меньшей степени сопротивления, оказанного победителям, так и от личного усмотрения того или другого халифа. Простой финансовый расчет склонял арабских правителей к терпимой политике по отношению к побежденным христианам. В Реконкисту возвращены под власть христианских королей. Имели большое культурное влияние на общество Арагона.
Мошонка,  мошна — кошелек в виде кожаного мешочка с завязкой. Закреплялся завязками на поясе.
Мощница  — деревянная плоская шкатулка, которую можно закрепить на груди, куда кладут мощи святых.
Мурманский язык,  норманский язык — старонорвежский язык.
Мурманы,  нурманы, норвеги, норге — норвежцы.
Наголенники,  они же поножи, — латный элемент защиты голени. Изначально формовались из толстой кожи. Позже передняя сторона всегда изготавливалась из металла. Использовались самостоятельно или в комплекте с наколенниками  и набедренниками с юбкой. Крепятся к голени. Обеспечивают максимальную подвижность ног при хорошей защите. Первый элемент рыцарского доспеха, от которого отказались — доспех 3/4. 
Найт  — англ.  рыцарь. См. Кнехт. 
Наколенник  — латный элемент защиты колена. Использовался как самостоятельно, так и в комплекте с набедренниками и наголенниками. Обеспечивают нормальную подвижность ног при хорошей защите.
Налатник  — одежда, которая надевалась поверх лат: 1) гербовая котта геральдических цветов, на которой вышивался герб рыцаря; 2) одежда для защиты лат от непогоды и ржавчины. В северных странах часто носили меховые налатники. Богатые вельможи носили налатники, сшитые из бархатной, шелковой или парчовой ткани, которые подчеркивали статус владельца. Подкладку делали из пакли, ваты или шерсти. Сам налатник часто расшивался геральдическими знаками. В Европе эти изделия назвали пурпуэны или акетоны.
Нобиль  (лат.  nobilis — знатный, благородный) — 1) дворянин, представитель знати в Испании; 2) городской патриций в Венеции, Генуе и Флоренции.
Ноблеса  (исп.  nobleza) — дворянство, знать в совокупности.
Нобилитет  — знать в совокупности (фр.). 
Окситанский язык,  провансальский язык, каталонский язык, лангедок — язык коренного населения Окситании — юга Франции и ряда сопредельных районов Испании и Италии. В Средние века был языком законодательства и юриспруденции, на нем создана богатая литература. В 1539 г. король Франции Франциск I сделал французский язык официальным языком всего королевства. Лишь в 1982 г. во Франции было официально признано существование «коренных этнических меньшинств» и их языков.
Оммаж  (от лат.  homagium) — присяга, оформлявшая заключение вассального договора, заключавшаяся в том, что будущий вассал, безоружный, опустившись на одно колено (два колена преклоняли только рабы и крепостные) и с непокрытой головой, вкладывал соединенные ладони в руки сюзерена с просьбой принять его в вассалы. Сюзерен поднимал его, и они обменивались поцелуем. С VIII в. оммаж стал сочетаться с клятвой верности (фуа). До XI в. связь, устанавливавшаяся между сеньором и вассалом в результате оммажа и фуа, носила личный характер, но впоследствии обе церемонии стали сопровождаться инвеститурой — передачей сеньором вассалу земельного феода (лена).
Онагр  — 1) дикий осел (греч.);  2) метательная осадная машина.
Орден Горностая  — светский рыцарский орден, учрежденный в 1381 г. герцогом Бретани Жаном IV де Монфором. Особенность его была в том, что этим орденом награждали и женщин (кавалерственная дама, т. е. дама-рыцарь). Сведений о том, каким был орденский наряд для праздничных церемоний, история не сохранила. После вхождения Бретани в состав Французского королевства награждения орденом Горностая прекратились. Цепь ордена состояла из двух частей, концы ее замыкались королевскими коронами. Каждая часть состояла из четырех звеньев, каждое из них изображало горностая, окруженного надписью — «A MA VIC». Звенья изготавливались из вороненой стали и были поочередно белые и черные. На шее каждого горностая была лента, на которой висела цепочка из четырех или пяти звеньев. Орденская цепь изготавливалась из золота, серебра или была позолоченной, в зависимости от титула обладателя, от его ранга в ордене. Носили орденскую цепь так, чтобы одна корона свисала на грудь кавалера, а вторая была сзади на шее.
Орден храма Господня  — тамплиеры (от фр.  temple — храм), храмовники. Официальное название — Бедные рыцари Христа и храма Соломона. Духовно-рыцарский орден, основанный в 1119 г. для защиты паломников в Святую землю. По изгнанию крестоносцев из Палестины занялись охраной перемещаемых ценностей и банковским делом. Изобрели аккредитив, финансировали ряд европейских монархов. В 1307 г. французский король Филипп V начал процесс против тамплиеров, обвинив их в ереси, однако ожидаемых богатств от конфискации имущества ордена не нашел. В 1312 г. папа Климент V упразднил орден.
Оруженосец  — он же щитоносец, эсквайр, рында — звание, которое получали молодые дворяне, состоявшие при рыцарях, и которое составляло переходную (после пажа) степень к получению звания рыцаря. Многие благородные люди всю жизнь состояли в звании оруженосца, даже водили в бой собственные отряды как баннереты. 
Отец дружин  — эпитет языческого божества Перуна.
Падре  (лат.  отец) — название и обращение к приходскому католическому священнику.
Паж  (фр.  page) — первоначально так называли мальчиков, предназначавшихся для услуг знатных особ, и в таком значении известны еще у римлян. В Средние века пажи — элемент феодального строя, первая ступень к получению звания рыцаря. Дворянин, желая поместить сына своего в пажи к королю или крупному феодалу, должен был доказать минимум четыре поколения дворянства с отцовской стороны (quatre quartiers paternels de noblesse). Пажи с 7–10 лет воспитывались и жили за счет того лица, при котором находились; обязанности их заключались в дежурствах при особе, сопровождении ее в частной жизни и боевой обстановке, исполнении услуг (иногда чрезвычайно важных). Супруги королей или феодалов также имели своих пажей. По достижении 14–15-летнего возраста мальчик выходил из звания пажа, что сопровождалось особой церемонией, и получал звание оруженосца. 
Пахолики,  пахолки — 1) в Польше — обедневший шляхтич, чье вооружение, доспехи и конь принадлежат богатому шляхтичу — тоже гусару, именуемому товарищ (рыцарь), и входящий в его почт; 2) слуга, бездоспешный боевой холоп. Каждый товарищ, вступая на службу, приводил с собой от двух до семи пахоликов.
Персеван  — помощник герольда.
Пикинёр  — пехотинец, вооруженный пикой.
Пистоль  — пистолет.
Полукираса  — стальной или кожаный нагрудник, носившийся с помощью ремней, застегнутых на спине.
Потрясатель Вселенной  — прозвище Чингисхана.
Престимоний,  или бенефиций — королевское пожалование за службу. Вассалу полагалось участвовать с сеньором в походах в течение трех месяцев в году. Если он не выполнял это условие, то должен был вернуть сеньору все, что получил от него. В престимоний отдавались не только земельные участки и зависимые крестьяне — рикос омбрес и идальгос получали в качестве престимония или honores округа  , города   и крепости с правом выполнения там всех функций публичной власти и взимания налогов. В некоторых фуэрос содержалось специальное положение, запрещавшее отдавать людей этого селения или города в престимоний. Объектом престимония нередко были лошади и другое имущество. Сохранялся и престимоний бенефициального типа, связанный только с несением военной службы. Позже военная служба заменялась другими повинностями. Условия владения престимонием были самые различные. Это пожалование могло быть произвольно аннулировано собственником имущества. Еще легче короли возвращали себе земли, пожалованные во временное владение при условии несения военной службы. Причина аннулирования — нарушение вассальных обязанностей. В ряде случаев нужно отметить субинфеодацию, когда рикос омбрес, получая honor в качестве бенефиция, предоставляли, в свою очередь, из него земли в престимоний различным кабальерос, которых называли «претамерос».
Претамерос  — кабальерос,  вассалы рикос омбрес,  получившие от них престимоний. 
Примас  (лат.  primas — первенствующий) — в римско-католической и англиканской церквях: почетный титул церковного иерарха, обладающего высшей духовной юрисдикцией над прочими епископами страны.
Принц  (от лат.  princeps, фр.  и англ.  prince, итал.  principe, нем.  Prinz и Fürst) — о происхождении этого титула и значении его в Западной Европе см. Князь. 
Принц-бастард  — разговорный титул незаконнорожденных сыновей монарха, который те носили с гордостью. Официальный титул мог быть любой. Отличие — герб отца, пересеченный наискось красной линией.
Принципе  (исп.  principe) — принц.
Протазан  — длинный, широкий и плоский металлический наконечник, характерной особенностью которого является наличие в плоскости лезвия «ушек» разной длины и конфигурации, насаженный на древко от 1,5 до 2,5 м. Появился в кон. XV в. у немецких пехотинцев. В XVIII в. короткий протазан был знаком различия и оружием пехотных унтер-офицеров.
Пфальцграф  (нем.  Pfalzgraf) или граф-палатин (лат.  comes palatinus) или, как в Венгрии — просто палатин. См. Палатин. 
Пэр  (от лат.  par — равный) — общее звание узкого круга представителей высшей аристократии Франции, равных королю, который среди них «первый среди равных», и имевших право суда равных себе. В Англии пэрское звание намного шире и поныне распространяется на всю титулованную знать, начиная с барона. Дает право заседать в палате лордов.
Рапира  (от исп.  espadas roperas, букв, меч для одежды, а не для доспеха, искаженное в фр.  la rapiere) — колющее холодное оружие, отличающееся от боевых шпаг меньшим весом, а от классической шпаги — большей длиной.
Ре  — см. Руа. 
Регент  — (от лат.  regens — правящий) — лицо, временно осуществляющее полномочия монарха, коллегиально (регентский совет) или единолично (регент) при его малолетстве, болезни или отсутствии.
Регина  — регент женского пола (лат.). 
Рей  (исп.  rey) — король. Подробнее см. Руа. 
Рекс  — см. Руа. 
Рениа  — королева (исп.). 
Рикос омбрес  (исп.  богатые люди) — в кодексе XIV в. написано, что «в Испании рикос омбрес называются те, которых величают в других странах графами и баронами». Но больше они похожи на русских бояр домонгольского периода. Каждый из рикос омбрес обладал правом «отъезда», т. е. мог свободно покидать королевство, объявлять войну, как королю, так и членам своего сословия, или вступать с ними в союз. Несмотря на индивидуальную силу каждого из рикос омбрес, они не обладали прочной сословной организацией и потому не могли подчинить своему влиянию ни городское сословие, ни королевскую власть. Если в борьбе против короля силы их партии оказывались недостаточными, то рикос омбрес удалялись либо в Арагон, либо к арабам и там возбуждали врагов против родной страны — Наварры.
Римский император  — император Священной Римской империи германской нации.
Риттер  — (нем.  Ritter — всадник) — слово, от которого произошел славянский термин «рыцарь» и западноевропейский термин «рейтар».
Рой  — см. Руа. 
Ронсен,  или рунси, — рыцарский конь для путешествий и вообще передвижения. Боевого коня — дестриэра  или курси  старались лишним не нагружать, на нем ходили только в бой или на турнир. Ронсены были на 20–30 см ниже в холке и весом не больше 700–750 кг. Но были более подвижны. Если разброс цен на дестриэра был в 100–200 франков, то на ронсена — 30–80. Рыцарская дружина — копье — ездила, как правило, на ронсенах. За исключением лучников, слуг и пажей: те довольствовались более дешевыми полукровками — хакни  (хэкни).
Ротмистр  (нем.  Rittmeister — мастер рыцарей) — командир наемного эскадрона или хоругви тяжелой кавалерии.
Руа  (рой) — король (фр.).  Королей называют в Европе по-разному: по-латыни — рекс, в Испании и Португалии — рей, в Италии — ре, в Скандинавии — конунг, в Германии — кёниг, в Англии — кинг, в Греции — басилевс, в России и Болгарии — царь. Поляки смогли назвать своего монарха личным именем императора Запада Карла Великого, звучащим по-латыни как Korolus.
Сабатоны  — латные башмаки с узкими или широкими носами, элемент защиты ступни рыцарского доспеха. С внешней стороны всегда изготавливаются из стали. Подошва — из кожи или стали. Используются в комплекте с наголенниками. Крепятся к ступне и наголенникам. Иногда имели дополнительные накладки с длинными острыми носами, которые одевались на уже сидящего на коне всадника.
Салад  — шлем XIV–XVI вв. Имел различные формы, объединенные длинным, под острым углом к шее, назатыльником  и продольным ребром жесткости. Большинство саладов не имели защиты нижней части лица. Верхнюю часть защищает неподвижная пластина с узкой прорезью для глаз или короткое забрало. Требовалось использование бугивера.  Однако комплект брони готического доспеха и салада без защиты нижней челюсти и бугивера пользовались большой популярностью. Салад позволял поворачивать и наклонять голову в любом направлении, а назатыльник и бугивер давали хорошую защиту шеи и нижней части лица. Салад не препятствовал нормальному поступлению воздуха, но в турнирах не использовался. В середине XV в. салад оснастили двумя забралами. Верхнее прикрывало лицо от бровей до кончика носа, нижнее — от носа до горла. В XVI в. салад эволюционировал в бургиньот. 
Сарацины  — магометане, более узко — арабы и мавры.
Свей  — шведы.
Свисланд  — Швейцария.
Сенешаль  (от лат.  senex и др. — герм.  Scale — старший слуга) — одна из высших придворных должностей в X–XII вв. Первоначально был стольником, чьи обязанности сводились к наблюдению за подачей блюд во время обедов и пиров. Со временем превратился в одного из высших сановников, заведовавшего внутренним распорядком при дворе монарха или сеньора. Сенешали королевского двора носили титул великого сенешаля. В обязанности сенешаля входила организация пиров и придворных церемоний, управление слугами, он отправлял суд, под его началом находились королевские войска домена, в то время как король командовал войском всего королевства.
Сеньор  (лат.  senior — старший) — 1) землевладелец, владетель сеньории, имеющий в своих владениях права государя. Обладал правом суда и расправы над своими подданными, набирал войско из своих вассалов и ополчение из крестьян. Собирал налоги. Крупные сеньоры чеканили собственную монету. Жители городов на территории сеньории подчинялись сеньору; 2) феодал, в личной зависимости от которого находились более мелкие феодалы — вассалы; 3) титул высокопоставленного нобиля в Риохе, аналогичный леоно-кастильскому конде (графу); 4) титул дворянина, стоящего ниже барона и не имеющего права на обращение «дон».
Сеньораж  — налог, который забирал себе монарх за чеканку монет. Например, в 1299 г. доходы от сеньоража составляли 1/2 всех доходов короля Франции, В 1418 г. эти доходы составляли уже 76 % всех доходов, а в 1420 г. — 91 %.
Сервы  (от лат.  servus — раб) — рабы, полностью подчиненные своему сеньору и служащие в усадьбе или замке феодала. Находились в личной, поземельной и судебной зависимости от сеньора. Несли повинности: 1) поголовную подать (шеваж); 2) «брачный побор» за разрешение жениться (формальяж), за вступление в брак со свободным лицом либо с сервом из другой сеньории; 3) право «мертвой руки» — право, ограничивающее свободу наследования; 4) право «первой ночи» сеньора на свадьбе. Кроме того, сеньор мог взыскивать с серва произвольную талью, т. е. требовать неограниченных повинностей и платежей. В отличие от вилланов,  не имели права перехода. С XIII в. начался отпуск сервов на волю путем выкупа вышеперечисленных повинностей, характеризующих личную зависимость. Процесс личного освобождения проходил до XV в. Суммы выкупа были различными и определялись договором между сеньором и сервом. Со временем сервы превратились в вилланов и цензитариев.
Сержант  (фр.  sergent, от лат.  serviens — служащий) — первые упоминания о сержантах относятся к началу XI в. В Англии сержантами называли особый недворянский слой землевладельцев, державших свои участки под условием исполнения определенной службы королю. В XII в. так стали называть служащих, выполнявших полицейские функции. В высоком Средневековье в духовно-рыцарских орденах, а потом и везде, сержант — воин, вооруженный, как рыцарь, но не имеющий рыцарского звания. В конце Средневековья в западноевропейских наемных и постоянных войсках существует несколько градаций сержантов: 1) при роте; 2) при полковом командире, или сержант-майор, превратившийся потом в майора: 3) при главнокомандующем, или генерал-сержант-майор, переименованный впоследствии в генерал-майоры.
Седельный меч  — меч, возимый прикрепленным к седлу.
Симония  — продажа и покупка церковных должностей или духовного сана. Названа по имени Симона-волхва, который во времена апостолов хотел за деньги получить дары Святого Духа.
Сир  (фр.  sire, англ.  sire) — форма обращения к монарху. Соответствует русскому ваше величество, государь. Употреблялось в Англии, Франции, Италии, Германии и Испании. Исторически имело более широкое использование на протяжении Средних веков как обращение к своему сеньору, либо просто к человеку, стоящему выше на феодальной лестнице.
Скотты  — самоназвание шотландцев.
Спитса  (нем.  Spitz — спица) — длинная пехотная пика,  имеющая узкое граненое лезвие.
Спитцер  — пехотинец-пикинер, вооруженный спитсей. 
Стилет  — кинжал с трех-, четырехугольным или круглым в сечении клинком до 40 см, потомок мизерикорда,  для скрытого ношения и нанесения колющих ударов. Производится в Европе с XIV в. по сей день.
Сьер  (фр.  sieur) — сокр. от сеньор. Первоначально употреблялось для обозначения феодала, не имеющего титула («сьер такой-то») или для вежливого обращения к нему. Отсюда происходит современное французское обращение месье (monsieur), т. е. «мой сьер».
Тарч  — щит латного всадника с выпуклыми краями. Закрывал левое плечо, грудь и бедро кавалериста. Мог иметь вырез под копье. Имел различные формы: прямоугольный с прямыми краями, квадратный, пятиугольный, треугольный, овальный, фигурный. Тарчи становились все меньше размером и стали делаться целиком из железа. Удерживался парой ремней для руки и дополнительным ремнем для спины. Производился с XIII по XVI в. Эволюционировал в грудной тарч.  Формы тарча стали основой геральдических щитов Европы.
Тонзура  — нарочито выбриваемая лысина у католического монаха, для оправдания обращения к нему как к отцу, т. е. мужчине солидному, опытному, пожившему, уже облысевшему.
Толедо  — город в Испании, знаменитый центр металлургии и производства холодного оружия.
Трагос  — козел (греч.).  Из народных карнавально-скабрезных «песен козла» выросла древнегреческая трагедия как жанр драматургии.
Туаз  (фр.  toise) — мера длины = 1,949 м. 1 туаз = 6 парижских футов = 72 дюйма = 864 линии.
Умбон  — металлическая бляха полусферической или конической формы, размещенная посередине щита, защищающая кисть руки воина от ударов.
Ухнали  — специальные гвозди для подков.
Фема  (Фемгерихт (от др. — гер.  fem — воля) — народная инквизиция Германии. Система тайной судебной организации, активно действовавшая в ряде европейских стран в XIII–XVI вв. Явные «Свободные суды» — состояли из императорских окружных судей — фрейграфов и от 7 до 100 (иногда даже до 800) присяжных из жителей округа — шеффенов. Появление Фемы (Фемгерихта) связано с усилением феодальной раздробленности Германии, ослаблением императорской власти и произволом феодалов. Фема в XIII в. быстро распространилась по Германии, пользуясь активной поддержкой населения. Не подчиняясь ни светским, ни церковным властям, признавала себя зависящей только от императора, а таинственность и мистический характер этого судилища поражали воображение современников. Фема — мститель за нарушение десяти Божьих заповедей. Фактически ее компетенция начиналась там, где подсудимый уклонялся от явного суда. Если он был арестован или сам соглашался явиться на суд, его судили открыто; но если обвиняемый от явки уклонялся, то его судил фемгерихт тайно и заочно постановлял приговор. Фема выносила только два вида приговоров: казнь или изгнание. Приговоренный должен быть повешен в любом месте и в любой момент, как это удобно для исполнителя приговора. Приговоры Фемы не имели срока давности, и если приговоренному удавалось скрыться от палачей, суд обязан был его преследовать сколько угодно долго. Приговор Фемы держался в тайне, чтобы подсудимый не был в состоянии принять меры к охране своей жизни. Исполнение поручалось кому-либо из присяжных или наемному лицу. Всякий шеффен при поступлении в Фему приносил клятву «Клянусь в вечной преданности тайному судилищу; клянусь защищать его от самого себя, от воды, солнца, луны и звезд, древесных листьев, всех живых существ, поддерживать его приговоры и способствовать приведению их в исполнение. Обещаю сверх того, что ни мучения, ни деньги, ни родители, ничто, созданное Богом, не сделает меня клятвопреступником». Фемические суды имели три категории посвящения: «главные судьи» (Stulherren), заседатели — «лавники» (Echevins), и «послы» (Frahnboten). В заседаниях фемгерихта присутствовали фрейграф и все шеффены, которые этого желали. Процесс был упрощен до крайности: обвинитель излагал жалобу, а затем становился на колени перед фрейграфом и, положив два пальца на меч, клялся, что говорит правду. Если у него находилось шестеро «друзей» (Folger), которые подтверждали своей клятвой правдивость обвинителя, обвинение считалось доказанным. Воровство, убийство, святотатство, насилие — эти преступления чаще всего карались Фемой. Фрейграф произносил приговор, по которому обвиняемый провозглашался лишенным «мира и права и вольностей», его шея «отдавалась веревке, труп — птицам и зверям, душа — Господу Богу, если Он пожелает ее принять; его жена да станет вдовою, его дети — сиротами». С этого момента шеффены обязывались содействовать всеми средствами поимке преступника и повешению «на ближайшем дереве». Приговор с печатью фрейграфа выдавался на руки обвинителю, который мог рассчитывать на помощь шеффенов по всей Германии в тайном и неусыпном преследовании обвиненного. Для обвиняемого суд и приговор оставались тайной и кара — неожиданной. Владетельные князья не спешили уничтожать суды Фемы, ставшие в их руках послушным орудием мести и личных расчетов, но к концу XV в. Фема выродилась в нечто, уже нарушающее «земский мир». Отмечались случаи коррупции. В начале Реформации о фемических судах говорится уже исключительно в тоне насмешки или негодования; возникла даже поговорка, что в фемгерихте подсудимого сначала вешают, а потом допрашивают. Интересно, что евреи не подлежали суду Фемы.
Флягелянты  (от лат.  flagellum — бич, кнут) — католическая секта публично бичующихся в качестве средства покаяния, искупления грехов и умерщвления плоти. В отличие от других любителей порки — «пенитентов», флягелянты бичевали себя сами. Возможно, что это пережиток язычества. Первым известным флягелянтом был св. Парадульф, живший во Франкском королевстве около 737 г… который проводил целые дни в том, что его бичевали, или он сам себя бичевал. Последняя флягелянтская процессия прошла в Лиссабоне в 1847 г.
Феод  (лат.  feudum, от fe — верность и od — владение; фр.  — фьеф, англ.  — фи, нем.  — лен, русск.  — поместье) — в XI–XV вв.: наследуемое земельное владение, пожалованное сеньором вассалу при условии несения службы (военной, придворной, участия в суде, в совете и управлении) или уплаты установленных взносов. В свою очередь, вассалы часть полученной земли (либо дохода) передавали на таких же условиях во владение своим вассалам, что вызвало к жизни «феодальную лестницу» над одним и тем же владением. Предшественником феода был бенефиций.
Франсийский язык — старофранцузский  от Иль-де-Франс. В названии — авторский произвол.
Фрейграф  (нем.  Freigraf от frei — свободный, вольный + граф) — в Священной Римской империи германской нации: председатель в суде Фемгерихта. 
Фуэрос  (исп.  fueros, мн.ч. от fuero — право, привилегия) — свод законов в государствах Пиренейского полуострова, относящихся ко всем подданным государства, а также законы, подтверждающие права и привилегии провинций и муниципалитетов. Вследствие богатства и разнообразия испанские фуэрос вообще не поддаются какой-либо характеристике или классификации. Содержание их бесконечно варьируется в зависимости от условий места и времени. Можно только сказать, что все гражданские и политические учреждения средневековой Испании, отличающиеся таким своеобразием, берут свое начало в фуэрос ранней Реконкисты. Фуэрос определяли права не только отдельных общин, но и права целых сословий.
Фьёф  — фиксированный доход (в деньгах или натуре), «пожалованный сеньором вассалу». Характерен для XIII–XIV вв., когда главной формой связи между сеньором и вассалом становится уже не условное земельное пожалование, а т. н. «рентный феод», не участок земли, а доход (рента) с него, получаемый вассалом за свою службу от сеньора.
Фуа  (фр.  foi, от лат.  fides — вера, верность) — в средневековой Европе: клятва верности вассала сеньору при заключении вассального договора.
Фюрст  (нем.  Fürst — князь, от Fährer — вождь) — князь. Подробнее см. Князь. 
Хауберг  — кольчужные рубашка, штаны и капюшон. Кольчужный капюшон, который надевался под шлем, но мог носиться и самостоятельно.
Хохдойч  (нем.  hochdeutsch) — 1) верхненемецкие диалекты; 2) общенемецкий литературный язык.
Храмовники  — рыцари-тамплиеры в переводе на русский язык.
Хунта  (исп.  junta — букв.  — собрание) — в испаноязычных странах: коллегиальный орган муниципальной власти.
Царь Давид  — средневековая игральная карта с изображением царя Давида — туз пик.
Шапель  — дешевые шлемы, производимые в Европе с XIII до XVII в. Имели цилиндрическую, цилиндрическую с конусом или сфероконическую форму с широкими полями, частично закрывающими плечи. Защиты лица не было. Иногда в переднем поле шлема делались прорези для глаз. Мог иметь бармицу.  Крепился к голове подбородочным ремнем.
Шато  — замок (фр.). 
Шевалье  (фр.  chevalier — всадник) — кавалер, рыцарь. То же, что и кабальеро в Испании, кавальеро в Италии, риттер в Германии, найт в Англии, витязь на Руси. В Средние века словом chevalier называли во Франции странствующих рыцарей, в отличие от башелье. В Новое время для обозначения принадлежности к высшему сословию так именовали младших сыновей в дворянских семьях — в том случае, если эти лица не имели иного титула (баронского, графского и т. п.).
Шевальер  (фр.  chevaliére) — женщина-рыцарь. К примеру, с 1358 по 1488 г. в орден Подвязки было принято 68 женщин. Или сестры ордена госпитальеров. Одно подразделение женщин-рыцарей было в испанском духовно-рыцарском ордене Калатравы. А с XV в. формальное посвящение женщин в рыцари (militissa) происходило в некоторых невоенных менее известных орденах. Правда, для обряда посвящения приглашали рыцарей-мужчин.
Шевальересс  (фр.  chevaleresse) — 1) жена шевалье;  2) иногда, когда мужские фьефы предоставлялись женщинам как особая привилегия, они, не будучи женами шевалье, брали это звание.
Шоссы  — штаны-чулки. Изготавливались из шерстяного сукна либо на теплую погоду — из льна. К низу шосс могли пришивать кожаную стельку. Чтобы не сползали, их крепили к брэ и делали подвязки под коленом из ткани или кожи, с пряжкой или без. В холодную погоду на первую пару шосс могли надевать еще одну, укороченную (иногда — до колена). В XIV в. в Италии появились сшивные шоссы, первоначально только сзади.
Шотландские гвардейцы  — личная охрана монарха и постоянное войско в военных конфликтах. Созданы Карлом VII Французским в 1423 г. Состав роты: 2 капитана, 30 жандармов, 50 «лучников тела короля», 12 арбалетчиков с 12 помощниками, 4 фурьера. Жандармы на копьях и саладах  носили красные значки с изображением золотого солнца с искрами (видоизмененную орифламму), а на шлемах — плюмажи из 18 перьев. Были единообразно обмундированы в ливреи (жакеты без рукавов) красно-бело-зеленых цветов. «Лучники тела короля» пользовались привилегиями дворянства всю жизнь и приравнивались к чину лейтенанта кавалерии после 15 лет службы. После 20 лет — к капитану кавалерии.
Шотландский палаш  — колюще-рубящее оружие конца XV — начала XVII в. с прямым клинком односторонней или полуторной заточки. Клинок широкий к концу. Сложный корзинообразный эфес. За пределами английских владений не приобрел популярности.
Шпага  (исп.  spada, от лат.  spata — длинный меч кавалериста) — холодное оружие, производное от меча, состоящее из длинного — ок. 1 метра, прямого двухлезвийного или граненого клинка и эфеса различных форм. В раннем варианте шпага представляла собой универсальный легкий меч, которым можно было как колоть, так и рубить, а сложная гарда защищала пальцы без латной перчатки. Так как меч был непременным атрибутом костюма придворного, то появилась облегченная версия «придворного» меча — англ.  court sword, именуемая исп.  espada ropera — «меч для камзола», которым уже нельзя было рубить, хотя имевшиеся лезвия позволяли наносить секущие и режущие удары. Впоследствии, под влиянием французской школы фехтования, шпага стала короче и утратила лезвия, превратившись в граненый клинок, заметно уступающий длиной как ранним шпагам, так и кончару — похожему на шпагу граненому клинку, длина которого позволяла кавалеристу добить упавшего на землю противника. В некоторых странах новые шпаги, потеряв в длине, сохранили одно, а то и оба лезвия. У поздних шпаг лезвие не затачивалось вообще. Вес шпаги от 1 до 1,5 кг.
Шут,  дурак, джокер — человек при дворце монарха, во внешние обязанности которого входит смешить хозяина, его семью и гостей. Но главная обязанность шута — говорить сюзерену правду в окружении придворных льстецов и зло высмеивать их. По этикету на шута нельзя было обижаться. Шут, как и герольд, — лицо неприкосновенное. Для шута не было запретных зон в замке сюзерена, и шут часто шпионил для него. Шут — символический близнец короля. Шуту позволялось больше, чем кому-либо, под видом шутки он мог говорить о том, что другим было не дозволено. В средневековой Европе шуты выполняли важную социальную роль для привилегированного класса, в связи с отсутствием свободы слова вельможи не смели критиковать короля, а король не всегда мог себе позволить критиковать особо влиятельных вельмож. За них это делали шуты, часто в завуалированной форме. Если шут переходил границы дозволенного, то наказывали его, а не вельмож. Через кривляния и болтовню шутов представители привилегированной элиты раннего Средневековья доводили до сведения короля свои претензии, жалобы или особо рискованные предложения и идеи. С наступлением Реформации традиция найма шутов прервалась.
Щитоносец  — это звание у нас часто переводят как оруженосец. Но есть и другой смысл этого титула. Щитоносец — это тот, кто имеет герб на своем щите. См. Оруженосец. 
Эрмандада  — пиренейский союз городов, обладающий судебно-полицейскими функциями помимо феодальной системы. Святая эрмандада признана кортесами в Мадригале (1476) и ее деятельность распространялась по всему королевству Кастилия. Ее трибуналам подсудны уголовные дела; правосудие совершалось быстро; наказания отличались неимоверной жестокостью; смертная казнь практиковалась очень часто. Апеллировать на решения низших судов Святой эрмандады (2 алькальда в каждом селении, где было 30 жителей) можно было в верховный совет эрмандады. Преследование преступников, пытавшихся ускользнуть из рук правосудия, и приведение в исполнение судебных решений возлагалось на кадриллерос — военные отряды, которые получали содержание и вооружение за счет местного населения. Общая численность их достигала 2 тыс. чел. Благодаря учреждению эрмандады королевская власть стала располагать постоянной военной силой, и с ее помощью в короткое время смогла водворить порядок в стране. Грозная деятельность Святой эрмандады заставляла трепетать феодалов при одном упоминании ее имени. Когда она стала не нужна королевской власти, то ее низвели на уровень обыкновенной полиции, в этом виде она просуществовала до XIX в.
Эрцгерцог  (нем.  Erzherzog, фр.  archiduc, рус.  арцыкнязь) — титул австрийских принцев, основанный имп. Фридрихом I Барбароссой в 1156 г. для уравнения их в правах с курфюрстами, носившими название эрцфюрстов (Erzfürsten). Общепризнанным стал лишь с 1453 г.
Эсквайр  (от англ. — норман.  слова escuier) — оруженосец, букв. — щитоносец. Первоначально этот титул носили в Англии все, кто, не будучи пэрами  или рыцарями,  пользовались правом иметь свой герб — обширный класс английского джентри. Лица низших классов могли получить этот титул только королевским пожалованием. Титул передавался потомству.
Эскудеро  (исп.  scudero) — букв, щитоносец. Оруженосец. Лицо благородного происхождения, находящееся в услужении и обучении у кабальеро. Готовящийся сам стать кабальеро.
Эскудо  (исп.  escudo — щит) — испанские золотые монеты XV–XVIII вв. Содержание золота 3,03–3,09 г. Эскудо — эскудильо (escudillo — маленький щит); двойной эскудо — испанский дублон (doblyn), получивший международное название «пистоль».
Эспада  (исп.  espada) — испанский одноручный меч с прямым узким обоюдоострым клинком. Эволюционировал в шпагу.  Эспада применялась одновременно с дагой. 
Эспадрон  — 1) одноручный меч XVI–XVIII вв. с прямым обоюдоострым клинком ок. 80 см. Эволюционировал в европейскую саблю; 2) тяжелый — до 12 кг — вариант двуручного меча XVI–XVII вв. с закругленным концом клинка длиной от 120 до 160 см как для проламывания строя пехоты мощными рубящими ударами, так и для остановки рыцарской атаки, подрубая ноги коням.
Эсток,  он же кончар, — полуторный меч XIV–XVI вв. с граненым треугольным или ромбовидным сечением клинка длиной от 90 до 120 см. Предназначался для колющих ударов, пробивающих рыцарские латы. Эволюционировал в рапиру. 
Этос  (от др. — греч,  ethos — обычай) — совокупность привычек, нравов, характера, темперамента и обычаев, свойственных определенной социальной группе, не кодифицированные письменным законом.
Юбка  — элемент защиты бедер и низа живота в пеших рыцарских доспехах. Использовалась в комплекте с поножами. Изготавливалась из кольчужной сетки или стальных пластин. Крепилась к кирасе. Обеспечивает максимальную подвижность ног при хорошей защите, если длина юбки достигает наголенников.
Юты  — народность, от которой получил свое наименование полуостров Ютландия.
Ярл  — 1) в раннем Средневековье предводитель норманнского войска, подчиненный конунгу. Хотя существовали и вольные ярлы; 2) в Англии титул ярла равен европейскому титулу графа. Интересно, что жену ярла титулуют по-французски — контесс.